Внезапно Григорий замер. Гудение приборов не изменилось, но тишина стала иной — настороженной, режущей.
— Верея, — его голос прозвучал негромко, но заставил её вздрогнуть. — Посмотри.
Он кивнул на одну из вентиляционных решёток в верхней части стены. Оттуда, бесшумно, словно дым, просочился тонкий поток тёмно-синего тумана. Он не рассеивался, а спустился, сгущаясь и формируя в воздухе нечто, напоминающее ядовито-синюю орхидею. В центре цветка лежал свёрток из пергамента, перевязанный шелковым шнурком цвета старой крови.
Воздух наполнился сладковатым, удушающим ароматом ночного фиалки и гнили — фирменный парфюм канцелярии Коробейников.
Верея побледнела. Рука сама потянулась к амулету на груди.
— Гонец Матери, — прошептала она. Протокольный способ доставки срочных и секретных посланий, который не оставлял следов во внешнем мире.
Цветок из тумана медленно опустился на стол рядом с микроскопом, лепестки дрогнули и рассыпались в сизую пыль, оставив лишь пергаментный свиток. Запах стал ещё гуще.
Сердце Вереи забилось тревожной дробью. Она знала, что это не просто письмо. Это был вызов. Приказ. Возможно, приговор.
Дрогнувшими пальцами она развязала шнурок. Пергамент был неестественно гладким и холодным, будто сделан из кожи неведомого существа. Почерк был знаком до боли — острый, вычурный, с завитками, похожими на затягивающие петли. Почерк её Матери.
«Дочерь моя, Верея,
Слухи, долетающие до моих покоев, подобны крику ворона на поле брани: они режут слух и предвещают лишь падаль. Мне сообщают, что ты, вопреки прямому моему указанию и здравому смыслу, продолжаешь вращаться вокруг фигуры Лидии Бродской, чьё имя ныне синонимично хаосу и скверне.
Твоё присутствие в её орбите, твои… изыскания… в вопросах, кои тебя не касаются, стали предметом пересудов в кругах, мнением коих наш Дом не может пренебрегать. Каждый твой необдуманный шаг бросает тень не только на тебя, но и на вековую репутацию Коробейников. Мы хранители баланса, дочь, а не его разрушители. Наша сила — в стабильности, а не в авантюрах.
Я не стану упоминать имя того, чьё влияние ты столь опрометчиво решилась оспаривать. Знай, что игра, в которую ты ввязалась, ведётся не на жизнь, а на статус. И ставка в ней — наше место в иерархии Старшего Света. Ты ставишь под удар не себя одну, а всех нас. Ты рубишь сук, на котором сидит наша семья, питаемый соками древних договоров.
Я требую от тебя немедленно прекратить это самоубийственное противостояние. Отойди от Бродских. Вернись в лоно семьи для… беседы. Твои нынешние занятия должны быть забыты как дурной сон. В противном случае Совет Старейшин будет вынужден публично отречься от твоих действий, дабы сохранить чистоту имени Коробейников. Ты будешь объявлена заблудшей овцой, чьи поступки более не имеют нашей санкции и защиты.
Не принуждай меня выбирать между долгом перед семьёй и любовью к тебе. В подобных дилеммах долг всегда берёт верх. Так было, есть и будет.
С надеждой на твоё благоразумие,
Твоя Мать»
Верея читала, и с каждым словом ледяная глыба нарастала у неё в груди. Письмо было шедевром манипуляции. Ни одного прямого упрёка, лишь «слухи», «пересуды», «тень на репутации». Имя Ричарда не называлось, но его присутствие ощущалось в каждой строке, как запах дорогого табака после ухода.
Она медленно опустила пергамент на стол. Он лежал там, как ядовитый листок, грозящий отравить всё, к чему прикоснётся. «Заблудшая овца». Это означало изгнание. Лишение имени, защиты, ресурсов. Она стала бы никем. Призраком.
— Что случилось? — тихо спросил Григорий, отложив паяльник. Он видел её лицо.
Верея не ответила. Она смотрела на микроскоп, на осколок стёкла, хранивший тайну гибели её лучшей подруги. А потом на письмо, требовавшее забыть всё это как дурной сон.
Она оказалась меж двух огней. Между долгом к крови, которая текла в её жилах, и долгом к другу, чья кровь была пролита. Между холодной, вечной стабильностью склепа и яростным, опасным пламенем правды.
Она подняла глаза на Григория, и в них не было слёз. Лишь стальная решимость, закалённая в горниле этого выбора.
— Ничего, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Просто мне напомнили, на каком я свету.