Она взяла пергамент, её пальцы не дрожали. Она не стала сжигать его. Она аккуратно свернула и убрала в ящик стола, рядом с другими уликами. Это было не письмо. Это было доказательство. Доказательство того, что система боится. А раз боится — значит, у неё есть уязвимые места.
И она, Верея Коробейник, только что получила карту, где одно из них было обозначено ее собственным именем.
ГЛАВА 8: ЗНАК СТАБИЛЬНОСТИ
Обратный путь в лабораторию вытянулся в немую, тоскливую процессию. Они брели по пустынным улицам, где газовые рожки коптили жирными ореолами в предрассветной мути, а их свет дрожал на мокрой брусчатке, превращая мостовую в зыбкую поверхность чёрной воды. Каждый шаг отдавался гулко и одиноко, будто город вымер, оставив лишь сырость, давящую тяжесть тумана и колючее молчание меж ними. Призраки только что заключённого союза — бледная, отлитая из холодной стали Лидия, надломленный, но опасный Дмитрий — витали в промозглом воздухе, ломая старые представления о врагах и союзниках.
В лаборатории Григорий первым нарушил тишину, сорвав её, как корку с засохшей раны. Он снял очки, и его пальцы, привыкшие к хирургической точности, с нервной, почти болезненной тщательностью принялись протирать линзы запачканным в саже и реактивах платком.
— Наш герцог... — мужчина усмехнулся — Он не просто напуган. Он загнан в самый угол. И всё же... — Григорий на мгновение замер, вспоминая каждую деталь встречи: дрожь в руках Дмитрия, когда тот подавал Лидии стакан, приглушённую ярость в его глазах, смешанную с чем-то старым и невыносимым. — Он смотрел на неё. Не на врага. Не на пешку. А на ту, кого... — Он не нашёл слова, лишь покачал головой. — Его влечение к ней — не умерло. Оно превратилось в какую-то одержимость, в желание защитить, даже ценой собственного унижения. Загнанный зверь, да. Но он рычит в сторону тех, кто представляет угрозу для неё.
Верея, прислонившись медленно кивнула. Её взгляд был устремлён в пустоту, но видела ясно: напряжённую спину Дмитрия, заслонившую Лидию от незримой опасности, когда они выходили из подвала.
— Он хочет её спасти, — тихо заключила она, и в её голосе не было удивления, лишь усталое понимание. — От Ричарда, от Старших... и, возможно, от самого себя. Мы всё, выходит, на одной стороне этой проклятой баррикады. Он — такой же осколок, как и мы.
Она подошла к столу, где лежали зловещие эскизы. Кончики её пальцев, закоченевшие от ночного холода, коснулись шершавой бумаги. Коже почудился едва уловимый, обжигающий жар, исходящий от линий узора. — Сказал, что Ричард лишь слуга. Прихвостень. А настоящая угроза — те, кто стоит за ним. Старшие.
— Этот узор... — её голос сорвался на шепот, став похожим на шелест пепла. — Он не ключ. Крик. И мы обязаны его услышать.
Григорий кивнул, водружая очки на переносицу. Его взгляд, острый и сфокусированный, словно буравчик, впился в загадочные линии.
— Обычные источники бесполезны. Это не геральдика, не архитектурный декор. Морфология... чужда. — Он провёл подушечкой пальца по одному из завитков, вслушиваясь в его структуру, будто это была не линия, а нерв древнего существа. — Математически... пугающе совершенно. Бесчеловечно совершенно.
— Тогда... — Верея сделала глубокий вдох, грудную клетку распирало от ледяной тяжести. — Придётся спуститься в наши... семейные архивы. К тем, что Коробейники хранят за семью печатями. И за семью проклятиями.
Она говорила не о библиотеке, а о сердцевине клана, о тайном знании, доступ к которому был сродни святотатству. Ценой входа была не только кровь предков в жилах, но и кровь, пролитая на камне.
Поздней ночью они пробирались на заброшенное кладбище Города N. Часовенный склеп стоял, словно чёрный, прогнивший зуб, вросший в сырую плоть земли. Воздух внутри был спёртым, ледяным и густым — пахло влажным камнем, костной пылью и едкой озонной свежестью, что остаётся после близкого разряда молнии.
Верея приблизилась к массивному надгробию с гербом Коробейников — переплетёнными змеями, чешуйки которых, казалось, шевелились в дрожащем свете фонаря. Руки её тряслись так, что ключ с трудом нашёл почти невидимую замочную скважину. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливаемое ледяным обручем страха. Она чувствовала на себе тяжёлые, незримые взгляды поколений предков, осуждающих это кощунство.