Лидия собиралась последовать за ними, когда его голос, тихий и лишённый прежней повелительности, остановил её.
— Подожди.
Она обернулась, встретив его взгляд. В его глазах, цвета потускневшего золота, не было ни вызова, ни высокомерия — лишь усталая необходимость.
— С завтрашнего дня, — начал он, отчеканивая слова, — нам предстоит жить на сцене. Каждое слово, каждый жест будут под прицелом. Нам нужен… общий язык. Без слов.
Он медленно поднял руку, его пальцы с тончайшими перепонками сложились в едва заметный жест — указательный палец слегка коснулся мочки уха.
— Это будет означать: «слушают». «Стены имеют уши».
Затем его рука плавно опустилась, большой палец провёл по фалангам сжатых пальцев.
— А это: «опасность миновала». «Можно говорить».
Лидия смотрела на него, пытаясь разгадать подвох. Зачем ей это? Чтобы лучше играть роль послушной супруги? Чтобы окончательно запереть себя в этой клетке?
— Для чего? — её голос прозвучал холодно. — Чтобы я тише шелестела цепями? В тот день, когда я вернулась в этот город, я дала себе слово не надевать новых масок.
Он не отвечал сразу, его взгляд скользнул по её лицу, будто ощупывая шрамы, оставленные тем днём — днём, когда она, сломленная и объявленная умалишённой, вернулась в опостылевшие стены, чтобы начать свою тайную войну.
— Не для тишины, — наконец произнёс он, и в голосе прорвалась самая, знакомая ей по их тайной встрече, сдержанная ярость. — Для выживания. Мои тётушки… Ричард… они не играют в шахматы. Они очищают поле. Доверься мне в этом. Хоть в этом.
Он не просил. Он констатировал факт их новой, уродливой реальности. Молча, кивнула, запечатлевая жесты в памяти. Это был не союз доверия. Пакт обороны между двумя гарнизонами, осаждёнными в одной крепости.
***
Особняк Бродских погрузился в утренний ритуал, отточенный до автоматизма. В столовой с высокими потолками, где тёмный дуб панелей поглощал скупой рассветный свет, они разыгрывали свой ежедневный спектакль. Воздух был густ от запаха крепкого чая, подогретого молока и едкого аромата болотных трав, которые тётушки, словно ритуальные курения, добавляли повсюду.
Они сидели напротив друг друга за длинным столом, отражаясь в полированной поверхности, как два острова в одном холодном море. Дмитрий, безупречный в тёмном сюртуке, его кожа с серебристым отливом мерцала в бликах от хрустальной люстры. Лидия, в простом платье скромного покроя, держала спину прямо, но её взгляд был намерено пустым, направленным куда-то в пространство между фарфоровой тарелкой и запотевшим окном.
Их молчаливый диалог был полон смысла. Короткий взгляд Дмитрия на серебряный колокольчик, затем мгновенное скольжение его зрачков к портьере:
«За дверью кто-то есть».
Лёгкое движение пальцев Лидии, поправляющих салфетку, и медленный выдох:
«Понимаю».
Когда в столовую вплыла Лилит, её шелковое платье шуршало, как змеиная кожа по гравию, их синхронность стала идеальной. Дмитрий слегка наклонил голову. Лидия опустила глаза в тарелку, изображая робость.
— Доброе утро, племянник, — голос Лилит был сладким, как сироп, но в нём слышался лёгкий, булькающий подтекст. Её жабры на шее мелко трепетали. — Надеюсь, ты провёл ночь спокойно? А ты, дорогая? — её взгляд, плоский и невидящий, как у глубоководной рыбы, упал на Лидию.
— Сносно, тётушка, — безразлично ответил Дмитрий.
Лидия лишь кивнула.
— Прекрасно, — Лилит взяла чашку своими тонкими пальцами. — Покой — это так важно. Особенно для хрупких натур. Не правда ли, Дмитрий?
Он ничего не ответил, но Лидия почувствовала, как напряглись мышцы его челюсти. Раньше она видела в этом жесте лишь высокомерие. Теперь она понимала — это была сдержанная ярость зверя, вынужденного терпеть того, кто точит над ним нож.
И в этот момент, наблюдая за ним, Лидия почувствовала нечто новое. Не внезапную страсть, не прощение — слишком свежи были раны. Но некое странное, сложное понимание. Они оба были в западне. Он — в западне своего происхождения, своих жабр и чешуи. И глядя на него сейчас, на этого невысокого мужчину с неестественной кожей, который пытался сохранить остатки контроля, она ощутила нечто вроде хрупкой, зыбкой солидарности.