Спектакль продолжался. Дмитрий удалился в кабинет. Как только его шаги затихли, атмосфера в гостиной изменилась. Воздух сгустился, наполнившись немой враждебностью.
Лилит отложила вышивание. Игла воткнулась в бархат с сердитым щелчком. Она поднялась и медленно, с хищной грацией, подплыла к Лидии, остановившись так близко, что та почувствовала исходящий от тётушки запах — смесь влажной шерсти, сухих трав и чего-то глубокого, солёного, как океанская бездна.
— Ну что, наша тихая, скромная мышь, — прошипела Лилит, её голос стал низким и булькающим. — Удачно притворяешься. Прячешь свои острые зубки. Думаешь, мы не видим?
Лидия не отвечала, глядя в окно на желтоватую дымку над городом.
— Он пожалел тебя, — Лилит склонилась ещё ближе, её дыхание, пахнущее тиной, коснулось щёки Лидии. — Признал сумасшедшей, чтобы спасти. А ты чем отплатила? Вернулась, как не смытая грязь. Ты язва на теле нашей семьи. Чужеродная примесь.
Лидия сжала руки на коленях, чувствуя, как знакомый чёрный сгусток шевелится внутри. Но она снова загнала его вглубь.
— Ты думаешь, он тебя защитит? — Лилит язвительно рассмеялась, звук был похож на лопанье пузырей в грязи. — Он плоть от плоти нашего рода. Его долг — перед нами. А ты... ты всего лишь пыль.
И тут взгляд Лилит изменился. Её плоские глаза сузились, выхватывая из полумрака что-то невидимое для других. Она внимательно, почти с любопытством, изучила лицо Лидии, её позу, уголок губ.
— Хотя... — её шёпот стал ещё тише, ещё ядовитее. — Я вижу, в тебе ещё тлеет один забытый огонёк. Тот самый, что заставляет смотреть на него, когда он входит в комнату. Заставляет ловить отзвуки его шагов. — Она ухмыльнулась, обнажив мелкие, острые зубы. — Поторопись им воспользоваться, мышка. Пока не стало слишком поздно. Пока мы не нашли ему настоящую партию.
Сказав это, Лилит выплыла из комнаты, оставив за собой шлейф ледяной ненависти и ядовитого пророчества. Лидия осталась сидеть, её тело дрожало. Слова Лилит жгли, но сквозь боль пробивалось трезвое осознание: тётушка не знала о тайном союзе. Её ненависть была слепой. Но её проницательность — смертоносной. Она учуяла слабину. Ту самую, что Лидия сама ещё не осмеливалась назвать.
***
Кабинет Дмитрия был холоден и пуст. Он стоял у высокого окна, вглядываясь в желтоватую пелену тумана. В руке он сжимал тяжёлый хрустальный бокал, ощущая холод стекла, пытаясь найти в этом физическом ощущении точку опоры.
Дверь бесшумно отворилась. Вошёл старый Эдгар, его лицо, испещрённое морщинами, было бесстрастным.
– Вам письмо, ваша светлость. Из Совета Старших.
На серебряном подносе лежал конверт из плотной, сливочного оттенка бумаги, запечатанный сургучом цвета запёкшейся крови. Оттиск — переплетающиеся угри. Знак Стабильности.
Дмитрий медленно положил бокал. Пальцы его, с тончайшими перепонками, на мгновение задержались на хрустале. Он взял письмо. Бумага была тяжёлой и шершавой на ощупь, будто в неё вкрапили пепел.
Внутри — один лист. Текст, отпечатанный на машинке, был выверен, как клинок. Предложение о реформах, которое ещё полгода назад встретили бы одобрительным кивком, отправлялось на «дополнительную, углублённую экспертизу» в Комитет по Энергетическому Балансу. Комитет, главой которого был Ричард Безупречный. Архивный ад.
Воздух в кабинете сгустился и стал вязким, как болотная тина. Это был не отказ. Это была отсрочка. Бессрочная. Первый, вежливый и потому особенно унизительный выпад. Ричард не ломал стену тараном. Он лишь вставил в неё лезвие ножа и слегка пошатнул.
Дмитрий подошёл к камину. Импульс швырнуть письмо в огонь был почти физическим. Но сдержался. Это был сигнал. Игра началась. И первой фигурой, которую убирали с доски, был он сам.
***
Зимний сад был неестественным, прекрасным кошмаром. Под стеклянным куполом буйствовала жизнь, но жизнь неправильная. Воздух был густым, пахнущим гниющими орхидеями и сладковатым, удушливым ароматом болотных лилий. Гигантские папоротники распускали крючковатые вайи, похожие на щупальца. Здесь тётушки воссоздали квинтэссенцию своей родины — прекрасной, мёртвой и опасной.