Дверь была закрыта, но щель под ней стала шире. И оттуда тянуло ледяным ветром.
***
Воздух в столовой старинного особняка был прохладен, пах воском и свежей выпечкой. Лидия сидела напротив Дмитрия, и между ними висело невысказанное. Они молча пили кофе.
Дворецкий Филипп вошёл бесшумно, положил сложенную газету рядом с Дмитрием и исчез.
Дмитрий развернул лист. Пальцы замерли. Всё тело напряглось.
— Что-то случилось?
Он не ответил. Читал. Брови сомкнулись. Кожа побелела. Он швырнул газету на стол.
Лидия потянула её к себе. «ТЕНИ ПРОШЛОГО...» — кричал заголовок. Эссе. Намёки. Имя отца. Намёк на Дмитрия. «...трагически погиб... игра с огнём? ширма для мрачных сделок...»
Перед глазами встал призрак: чёрный остов дома, синее пламя. Эти люди... осмелились...
— Они... смеют... — её голос сорвался в шёпот. Внутри — холодный, ядовитый огонь.
Дмитрий медленно повернулся. В его глазах — леденящая ясность.
— Не «они». «Он». Ричард. Это не ложь. Это полуправда. Самое смертоносное оружие.
Он резко встал.
— С сегодняшнего дня мы — прокажённые. Он отрезает нас от мира. И ждёт, когда мы сожрём друг друга.
Лидия смотрела на его спину, на эту знакомую тяжесть. Её ярость столкнулась с чем-то новым. Они оба были жертвами.
Она медленно встала, подошла к столу. Пальцы коснулись шершавой газеты. Бумага хрустела.
— Нет, — её голос отчеканил каждое слово. — Он ждёт, что мы согнёмся. Но мы не согнёмся.
Она не стала рвать. Смяла в плотный комок. Подошла к камину, швырнула в тлеющие угли. Бумага не вспыхнула сразу. Почернела, обуглилась, и лишь затем по ней пополз оранжевый рубец, пожирающий слова, но не смысл.
Дмитрий наблюдал молча. Подошёл так близко, что она почувствовала исходящий от него холод — не физический, а тот, что шёл из глубины.
— Они будут шептаться за нашей спиной, — тихо сказал он. — Это лишь начало.
— Пусть, — ответила она, не отрывая взгляда от пламени.
Ветер за окном усилился, завыл в щелях. Пламя вздрогнуло, и на секунду тени на стене сгустились, приняв знакомые очертания.
— Они почуяли страх, — Дмитрий повернулся к окну. — Теперь война объявлена. Ядом слов.
— Значит, нам нужен свой яд, — также тихо произнесла Лидия. — И своё оружие.
Он кивнул.
— И своя территория. Завтра — переезд. Там... мы сможем дышать. И готовиться.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде, помимо усталости и ярости, читалось нечто третье — хрупкое, но прочное признание. Их берега, холодные и разбитые, отныне были одни на двоих. И в этом осознании, горьком и неизбежном, таилась не только тяжесть, но и странная, щемящая надежда.
Первый выстрел прозвучал. И они, стоя у горящих чужих слов, чувствовали, как сгущается тьма. Но отступать было некуда. Осада тоже форма войны. А у них ещё оставались порох и кремни. И невысказанное, сложное чувство, которое было опаснее любой ненависти, ибо могло либо стать их спасением, либо добить окончательно.
Когда тётушки вернулись, обвешанные коробками и полные яда, особенно Лилит, Дмитрий собрал их в гостиной. Лидия стояла рядом, сохраняя маску, но каждый нерв был натянут.
— Тётушки, — его голос прозвучал ровно и не допускал возражений. — Решение принято. Мы переезжаем в новый особняк на окраине.
Воздух сгустился. Лилит побледнела, жабры на шее затрепетали.
— Дмитрий! Безумие! Покинуть гнездо? Сейчас?
— Решение окончательное. Вы останетесь здесь.
И тогда, не дав ей изрыгнуть новый поток яда, Дмитрий совершил неожиданное. Он повернулся к Лидии, его движение было стремительным и властным. Он взял её за подбородок — нежно, но неоспоримо, — и поцеловал. Это был, не поцелуй страсти, а жест собственности, защиты и вызова. Поцелуй-клеймо.
— Мы начинаем новую жизнь, дорогая, — громко произнёс он, глядя ей в глаза.
И в его взгляде, помимо расчёта, она прочла нечто иное — стальную решимость. И что-то ещё, отчего кровь ударила в виски, а внутри всё перевернулось. Это прикосновение, этот поцелуй — первый за долгие месяцы, вынужденный и публичный, — вызвал не отвращение, а странную, колющую волну тепла, смешанную с горечью и стыдом. Она вспомнила их первый, неловкий и робкий поцелуй в день помолвки, когда он ещё смотрел на неё как на «ангела», а не как на пешку. Теперь это было иначе. Теперь в этом был вызов всему миру.