Аглая Коробейник возникала в дверных проёмах бесшумно, не человек, а материализовавшаяся тень от канделябра, квинтэссенция мира, где её семья стала разменной монетой. Лицо, неподвижное и безупречное, напоминало маску. Улыбка была отточенным церемониалом, никогда не добираясь до глаз — двух сухих, пронзительных бусин, видевших в Лидии не жертву, а «Пепельного Гонца», везущего доказательства, как и планировали Коробейники. Каждый её жест был подчинён невидимому протоколу, тому самому, что свёл в могилу её мать, чей дневник сейчас лежал в том самом мешке с доказательствами.
Встреча состоялась в кабинете, где даже воздух казался старым, дорогим и чужим. Князь Оболенский, немолодой и отточенный, словно клинок, пахнул дорогим табаком и английским одеколоном. Но под этим благородным шлейфом витал другой аромат — сладковатый и тяжёлый, как запах ладана в пустом храме, тот самый, что предвещал присутствие нездешнего, о котором писала мать в своём дневнике. Пальцы, длинные и бледные, неторопливо перебирали мундштук папиросы. Лидия, затянутая в чужое платье, чувствовала, как под грубым бархатом горит её кожа — тот самый огонь, что спалил её семью и который она поклялась обратить против врагов. Говорила, отстранённо, как заученный урок, о заговоре Ричарда Безупречного, о махинациях с газовыми концессиями, которые он отнял у отца, о тёмных намёках на древние договоры Старшего Света, нарушение которых разбудило «древних змеев» в болотах. Она была живым архивом, ходячим укором, пеплом на их безупречном паркете.
Князь слушал не шелохнувшись. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, замер на её лице, выискивая не слабость, а ту самую сущность, что вела её к газгольдерам. Когда она замолчала, в комнате повисла тишина, звенящая, как натянутая струна перед разрывом.
— Герцогиня, — начал он, и его бархатный голос был мягок, но непоколебим, — ваша история... трагична. Факты... указывают на аномалии в управлении городом N.
Пальцы Лидии, сжатые в замок на коленях, чуть разжались. Под слоем льда шевельнулся обманчивый спазм. Папа, мама, сестра... их смерть что-то значит?
— Однако, — князь сделал паузу, и каждое слово обретало вес надгробного камня, — то, о чём вы поведали... это не просто коррупция. Вы прикоснулись к чему-то древнему. Глубоко укоренённому. Вскрыть такой нарыв... значит, рисковать заразить всю империю. Вмешательство короны в дела Старшего Света... — он медленно покачал головой, — это игра с огнём, способная спалить не только ваш город.
Он поднял руку, властно останавливая её немой протест.
— Ваша личная трагедия вызывает сочувствие. Но интересы государства... иногда требуется принести жертву на алтарь общего спокойствия.
Отказ был окончательным, как приговор. Князь встал, склонился в безупречном поклоне и вышел. Прежде чем выйти, Лидия мельком взглянула на хрустальную пепельницу. Серый пепел внутри медленно, едва заметно, шевелился, словно кто-то невидимый ворошил его тонкой спицей — точь-в-точь как в кошмарах, преследовавших её после использования «Ока».
Она стояла посреди кабинета, чувствуя, как пол уходит из-под ног, превращаясь в зыбкую трясину болот, что поглотили её прошлое. Она поставила на эту карту всё — последнюю надежду на закон, на «Покровителя», на справедливость, которую обещали Коробейники. И проиграла. Закон оказался бессилен перед «древними правилами игры», о которых говорил Таинственный Гость.
В тот вечер, глядя в тёмное стекло на огни чужого города, она поняла. Если закон бессилен, она будет играть по иным, древним правилам. Если её боль, ярость и тот самый «гость» внутри — единственное, что осталось, она отточит их, как отравленный стилет. Она не знала как, но поклялась своему отражению, в котором угадывались черты сломленной матери: Ричард Безупречный и тени Старшего Света пожалеют, что не добили её. Она найдёт способ. Одна.