Именно тогда явился слуга — беззвучно ступая перепончатыми ступнями, он вручил Дмитрию конверт. Тот источал запах сухих трав и камфоры, смешанный со сладковатым душком распада. Письмо, испещрённое извилистым почерком Лилит, не предлагало выбора, лишь повелевало:
«Почтить семейным ужином».
В постскриптуме, выведенном с мнимой заботой, значилось:
«Лилибет немощна. Ваше отсутствие иссушит её окончательно».
Ловушка была очевидна, как газовый рожок ночью. Но отказ стал бы открытым разрывом, признанием войны. Роль покорной жертвы приходилось вести до конца.
Карета, подпрыгивая на булыжнике, доставила их к подножию чёрного фасада. Особняк Бродских встретил их все тем же гнетущим молчанием, запахом старого воска, мокрого камня и ладана, застоявшегося в портьерах. Воздух здесь был густым, словно насыщенным испарениями чужих снов и потаённых ритуалов.
Тётушки поджидали их в малой гостиной. Лилит, застывшая в бархате цвета морской бездны, казалась отлитой из бронзы. Но Лилибет... Она походила медузу, которую выбросило на берег, беспомощно распластавшуюся в вольтеровском кресле. Кожа, обычно фарфоровая, отливала мертвенной синевой, а пальцы с бледными перепонками бесцельно теребили бахрому шали. От неё тянуло сладковатым смрадом гниющих водорослей.
— Дорогие мои, — просипела Лилит, и её жабры слабо вздрогнули. — Мы уже начали думать, что новые стены вовсе поглотили вас.
— Тётя, — Дмитрий склонил голову, его лицо застыло в учтивой маске. — Мы получили ваше послание. Как здоровье Лилибет?
— О, не тревожься, — отмахнулась Лилит, но в её неподвижных глазах плавала
Тревога. — Немощь. Головокружения. Доктор говорит... ей требуется сила рода. Близость крови. Одиночество для нашей породы губительно.
Лилибет внезапно закашлялась — сухим, булькающим спазмом, выворачивающим внутрь. Её тело сотрясла судорога, глаза закатились, обнажив мутные белки. Дмитрий резко шагнул вперёд, его скрываемая хромота стала явной. Он опустился на колени, его собственная рука, с бледной кожей между пальцев, легла на её ледяную кисть.
— Тётя! — в его голосе прорвалась неподдельная скорбь. — Лилибет? Слышишь меня?
Лидия наблюдала, затаив дыхание. Это не было игрой. Напряжённые мышцы его спины, дрожь в длинных пальцах — всё выдавало подлинную боль. Какими бы чудовищами они ни были, они взрастили его. Они были плотью от его плоти.
Лилит взирала на эту сцену со смесью торжества и беспокойства.
— Видишь? — прошептала она. — Она тает, как свеча. Ночь — самое тяжкое бремя. Приступы учащаются. — Её взгляд, тяжёлый и влажный, уставился на Дмитрия. — Останьтесь. Переночуйте. В старых покоях. Ей нужна твоя сила, племянник. Сила главы рода. Она... стабилизирует её.
Приказ, облечённый в мольбу. Лидия почувствовала, как ледяной ком сжимает ей горло. Остаться здесь, в этом каменном чреве, где каждый портрет следит за тобой выцветшими глазами. Но во взгляде Дмитрия, в этой мучительной внутренней борьбе, она прочла ответ. Он не мог отказать.
— Хорошо, — тихо выдохнул он, не отрываясь от лица тётки. — Мы останемся.
Вечер тянулся, как густая смола. Лилибет, приняв капли, ненадолго пришла в себя, но её бормотание о «тёмных течениях» и «шёпоте из щелей» было не менее жутким, чем её молчание. Ужин прошёл в гнетущей тишине, разбиваемой лишь звоном серебра. Лидия едва прикоснулась к пище, ощущая на себе взгляды предков с портретов — их рыбьи, нечеловеческие лица, застывшие в вечном ожидании.
Их отвели в старые покои. Комната Лидии встретила её спёртым воздухом, пропахшим ладаном и сыростью. Сон не шёл. Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной отзывался в напряжённых нервах. Оберег на её груди лежал холодным и ничтожно малым кусочком металла.
Спустя часы тревожной дремы, когда тишина начала давить на уши, а стены — ощутимо сжиматься, она не выдержала. Ей требовался воздух. Пространство. Возможность думать.
Накинув шелковый халат, она бесшумно выскользнула в коридор. Газовые рожки были приглушены, их дрожащий свет отбрасывал на стены неверные, пляшущие тени. Ноги сами понесли её в знакомом направлении — в библиотеку. Последнее пристанище разума в этом доме безумия.
Библиотека Бродских поглотила её, как и прежде: бесконечные стеллажи, уходящие в бархатную тьму под потолком, пахнущие вековой пылью, кожей и чем-то терпким, чужим. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокое витражное окно, разбрасывал по паркету призрачные разноцветные пятна. Она скользила между полок, пальцы механически водили по корешкам, не читая тиснёных золотом названий. Мысли путались, возвращаясь к синеве кожи Лилибет, к дрожи в руках Дмитрия, к доктору Воргу, чьё присутствие витало здесь, незримое и всепроникающее.