— Значит, когда я чувствую... что-то кроме, ярости и отчаяния, я его ослабляю. Потому что он — не отдельный демон, а испорченная часть меня самой. Чтобы победить его, мне нужно не уничтожить себя, а... исцелить.
— Именно, — подтвердил Григорий аккуратно, словно боеприпас, убирая пуговицу-маячок в маленький свинцовый футляр с глухим щелчком. — Мы ищем способ, но пока твой лучший союзник — твоё собственное сердце. Всё, что не подвластно ему.
Верея горько усмехнулась, и звук этот был похож на шелест сухих листьев.
— Доктор Ворг. Я рылась в самых тёмных углах архивов. После «успешного» запуска своего главного эксперимента, — она кивнула в сторону Лидии, — он испарился. Но старые записи шепчут, что он «садовник». Он сажает семена, но наблюдает за ростками и собирает урожай — другие. Он появится вновь, когда «плод» будет готов к сбору. Или когда возникнет прямая угроза его гибели. Его отсутствие не повод для облегчения. Это самый тревожный знак. Он выжидает в тени.
Дмитрий оттолкнулся от камина и подошёл к столу. Он обвёл взглядом Лидию, Верею, Григория, и в его глазах, этих бездонных озёрах, вспыхнул тот самый холодный огонь, что видели лишь стены его кабинета.
— Итак. Мы знаем, что они не всесильны. Мы знаем их тактику и их интерес к Лидии. У нас есть улика, — он ткнул длинным пальцем с бледной кожей в гравюру, будто пригвождая её к столу. — И у нас есть ресурсы, пусть и ограниченные.
Он посмотрел в окно, где над городом сгущалась ночь, полная ядовитых туманов и древних угроз. Но впервые за долгое время в его взгляде не было безысходности. Была только стальная, негнущаяся решимость. Война из тени только что вышла на свет. И у неё появилось лицо.
***
Собрание закончилось за полночь. Верея и Григорий, забрав свинцовый футляр, удалились в лабораторию — изучать артефакт и искать способы блокировки его воздействия. В кабинете остались лишь Лидия и Дмитрий. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, которые извивались, как живые существа.
Напряжение совета сменилось тягучей, изматывающей усталостью, оседая на плечах тяжёлым свинцом. Лидия стояла у окна, глядя в непроглядное стекло, в котором, как в тёмном зеркале, отражалась комната и его одинокая фигура у камина. Воздух между ними снова сгустился, но теперь это была не деловая концентрация, а тяжесть невысказанного, звенящего в тишине.
— Я не могу поверить, — тихо начала она, не оборачиваясь, её голос был глухим, будто доносился из-под толщи воды. — Что всё это время... что та девочка была не настоящей. Что каждый мой шаг, каждое слово... они наблюдали. Как за подопытным кроликом.
Дмитрий не ответил. Он подошёл к камину, его тень на мгновение поглотила её отражение. Бросил в огонь новое полено. Искры взметнулись вверх, осыпая его неподвижную фигуру золотистой пылью, и тут же умирали.
— А этот дом... — Лидия обернулась, её лицо в полумраке казалось высеченным из бледного мрамора, а глаза — слишком большими и тёмными. — Должен был быть убежищем. Но они и сюда дотянулись. С самого начала. Нет никаких безопасных мест. Нет ничего моего.
Она сделала шаг к нему, и голос её дрогнул, впервые за долгое время лишившись защитной скорлупы ледяной собранности.
— Я до сих пор не могу принять, Дмитрий. Что я осталась совсем одна. Мать, отец, Елена... всё превратилось в пепел. И даже моя боль, моя ярость... они оказались не моими. Ими кто-то управляет. Во мне кто-то живёт.
Она смотрела на него, и в её глазах стояла не детская обида, а глубокая, взрослая, выстраданная пустота, зияющая, как провал в ином мире.
— И я... я хочу извиниться. За тот приём. За тот ужин. За мой скандал. Я оскорбила тебя публично, пытаясь причинить боль, потому что сама была разорвана в клочья. Я видела в тебе лишь часть этой системы, которая всё у меня отняла. Но теперь я понимаю... мы оба в этой ловушке. Ты так же несвободен, как и я.
Дмитрий слушал её не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах, отражавших угасающий огонь, что-то шевельнулось — тёмная, беспокойная тень.