Сделал шаг вперёд, и её взгляд снова поднялся на него, уже не в силах оторваться. Кожа была горячей. Медленно, почти не веря себе, протянула руку и кончиками пальцев коснулась его груди, чувствуя бешеный стук сердца. Его сердце. Оно билось так же неистово, как её.
— Лидия, — снова её имя, на этот раз — низкий стон, когда её ладонь легла на него полностью.
Руки скользнули под батистовую сорочку, приподняли её. Она, повинуясь безмолвному приказу, подняла руки, позволив снять и её. Теперь они были равны в своей наготе перед лицом древней тьмы, что подстерегала за стенами, — два странных, израненных создания, нашедшие друг в друге точку опоры.
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было жалости. Был голод, признание и та самая стальная воля.
— Я буду медленным, — пообещал он, и это прозвучало как клятва.
И он сдержал слово. Его прикосновения были тщательными, почти исследующими. Он узнавал её тело, как когда-то изучал архивы. И когда наступила главная боль, резкая и неизбежная, он замер, давая ей привыкнуть, его дыхание было горячим на её лице.
— Всё хорошо? — голос его был хриплым от напряжения.
Она кивнула, не в силах говорить. Боль отступала, сменяясь странным, нарастающим чувством полноты, единения.
И тогда он начал двигаться. Сначала медленно, почти робко, затем увереннее, находя ритм. Мир сузился до скрипа старого стола, их сбивающегося дыхания, пляшущих теней на стенах. В этом было что-то первобытное и ритуальное. Лидия закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Страх и боль растворялись, превращаясь во что-то иное — в освобождение. Он был здесь. С ней. В ней.
Его движения стали резче, порывистее. Его имя сорвалось с её губ. Мир взорвался вспышкой белого света. Он издал сдавленный крик, его тело напряглось, а затем обмякло на ней.
Тишина. Лишь треск последних углей в камине. Лежал на ней, голова уткнулась в ее шею, а пальцы медленно гладили влажные волосы.
Он первым нарушил молчание.
— Теперь, — прошептал он ей в волосы, — ты часть моей крепости. А я часть твоей.
Лидия не ответила. Она просто смотрела в тёмный потолок, чувствуя, как по её щеке скатывается единственная горячая слеза — не от боли, не от горя, а от странного, непонятного облегчения. Война продолжалась. Но теперь у неё был союзник не только в совете, но и здесь. И это меняло всё.
ГЛАВА 15: БРОНЯ ИЗ СТЫДА И НЕЖНОСТИ
Ночь, прожитая в кабинете, не стёрла памяти, но переплавила её. Стала не смутным воспоминанием, а фундаментом, заложенным в самый грунт их существования. Утром, когда серый свет пробился сквозь высокие окна, они не говорили о случившемся. Слова были бы слишком грубы, слишком несоразмерны тому молчаливому договору, что заключили их тела. Вместо слов были взгляды, скользящие друг по другу чуть дольше необходимого, и лёгкое, почти неосязаемое прикосновение его руки к её спине, когда он пропускал вперёд в столовую. Это было не публичное признание, а тактильный пароль, понятный лишь им двоим.
Воздух в новом особняке казался им иным — не просто чистым, а их. Каждая комната, каждый предмет теперь существовали в двух измерениях: видимом, для посторонних глаз, и потаённом, где на холодном лакированном столе остался отпечаток её обнажённой спины, а в складках портьер затаился звук их сбитого дыхания. Они завтракали в тишине, но тишина эта не была неловкой. Она была насыщенной, как густой отвар, варящийся из их общего опыта.
Именно в этот момент, когда чашка с кофе в её руке казалась единственной точкой опоры в зыбком мире, слуга в белых перчатках подал на серебряном подносе толстый, кремового оттенка конверт. Запах дорогих чернил и сургуча смешался с ароматом кофе и свежей выпечки. Дмитрий вскрыл его своим перочинным ножом с перламутровой ручкой. Его лицо, секунду назад расслабленное, вновь обрело привычную жёсткость, маску аристократа, читающего депешу.
— От Безупречного, — произнёс он, и два слова прозвучали как приговор. — Панихида по погибшим при пожаре. В соборе Святого Пантелеймона. Сегодня в полдень. Наше присутствие... настоятельно рекомендуется.
Перевёл взгляд на Лидию. В его глазах она прочла не просьбу и не приказ. Увидела вопрос и... предложение. Первое сражение на новой для них территории. Ричард выбрал место с идеальной символической силой — собор, оплот традиций и власти Старших. Словно заманивая их в самое логово, чтобы публично продемонстрировать их покорность или раздавить.