***
Прошёл день после проповеди в соборе, день, прожитый в зыбком затишье, словно город затаил дыхание перед новым ударом. Воздух в Зале Совета Старших был густым и спёртым, словно его веками выдыхали в этом помещении. Он пах старым позолоченным деревом, воском для паркетов и едва уловимым, но въедливым ароматом болотной полыни, что источали сами члены Совета, сидевшие вполоборота, как изваяния из потустороннего мрамора. Высокие, стрельчатые окна из матового стекла пропускали тусклый, рассеянный свет дня, окрашивая всё в свинцовые, унылые тона. Стены, обитые тёмно-синим бархатом с вытканными серебром гербами родов-основателей, впитывали звук, создавая гнетущую, гробовую тишину, в которой собственное сердцебиение казалось предательски громким.
Дмитрий стоял в центре зала на огромном мозаичном полу, изображавшем спящего в болотных водах Левиафана — древний символ нездешних Сонмов, чьё присутствие ощущалось здесь, как давление на барабанные перепонки. Его одинокая фигура казалась крошечной и хрупкой в этом гигантском пространстве, созданном для устрашения и поклонения. Вокруг полукругом, возвышались три яруса массивных дубовых кресел, вырезанных в виде сплетения корней и щупалец. В них, словно идолы, восседали члены Совета. Их лица, некоторые — с едва заметной серебристой чешуёй у висков, другие — с неподвижными, слишком блестящими глазами, были обращены к нему. Они не смотрели с ненавистью. Их взгляды были тяжёлыми, как речной булыжник, и столь же безразличными.
Председательствовал, разумеется, не Ричард. Тот сидел чуть в стороне, на менее помпезном, но стратегически выверенном месте, сливаясь с тенью высокой колонны. Его присутствие было ощутимее, чем у всех остальных, — невидимый холодок, исходящий от него, заставлял мышцы спины Дмитрия непроизвольно сжиматься в знакомом спазме.
Прямо перед Дмитрием, сидел старейший из рода Трясинных, барон Эдгар. Его кожа напоминала высохший, потрескавшийся торф, а голос, когда он заговорил, был похож на шелест камыша на ночном ветру.
— Герцог Дмитрий Дмитриевич Бродский, — начал он, не повышая тона, и каждое слово падало в тишину с весом свинцовой печати. — Совет собрался сегодня в нелёгкий для нашего города час. Дух смятения витает на улицах. В домах и кофейнях шепчутся. И виной тому — тень, павшая на одно из самых уважаемых имён Старшего Света.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в насыщенном молчанием воздухе. Где-то высоко под самым куполом пролетела летучая мышь, издав тонкий, словно треск ломающегося стекла, писк.
— Статья в «Городском Вестнике»... — барон почти брезгливо сморщился, словно произнося название похабного памфлета. — Мы, разумеется, не придаём значения жёлтой журналистике. Но нельзя игнорировать и ропот толпы. Он, как болотный газ, может вспыхнуть в самый неожиданный момент и спалить многое.
Другой член Совета, женщина с влажными, как у глубоководной рыбы, глазами, мягко вступила, и голос был скользким и обволакивающим:
— Наш мир, Дмитрий Дмитриевич, держится на балансе. На доверии. И когда доверие к одному из столпов этого мира даёт трещину... это угрожает всем нам. — Она ласково улыбнулась, но в её улыбке не было тепла, лишь холодная расчётливость. — Мы всё здесь — одна семья. И в семье иногда приходится принимать... трудные решения. Ради общего блага.
И тогда слово взял Ричард. Он не встал с места. Его голос был тихим, бархатным, но он заполнил собой весь зал, словно физическая, удушающая субстанция.
— Никто здесь не сомневается в твоей личной чести, Дмитрий, — произнёс он, и в его интонации была леденящая душу, отточенная искренность. — Речь идёт о восприятии. О стабильности. Пока твоё имя связано с этим... неприятным осадком, ты не сможешь эффективно служить городу. Твоё присутствие в Совете будет лишь разжигать слухи.
Он сделал лёгкий, почти небрежный жест, и слуга в ливрее, двигаясь бесшумно, словно призрак, подошёл к Дмитрию, держа в вытянутых руках серебряный поднос. На нём лежал один-единственный лист плотной, гербовой бумаги и перо с чёрным, уже готовым к употреблению, остриём.
— Это прошение об отставке с поста главы Комитета по городскому хозяйству, — пояснил Ричард, и его слова висели в воздухе, как приговор. — Временная, разумеется. До окончания... ну, пусть это называется «внутренней проверкой». Это позволит тебе сосредоточиться на семейных делах. На твоей... больной супруге.
В его голосе, когда он произнёс последние слова, не было и тени насмешки. Была лишь убийственная, хирургическая точность. Это был не приказ. Это был ультиматум, обёрнутый в шёлк и поставленный на остриё ножа. Подписать — значит публично признать свою виновность и уйти в тень. Отказаться — значит объявить войну всему Совету и быть уничтоженным.