На столе, заваленном бумагами с гербовой печатью — немыми свидетелями его стремительного падения, — стоял недопитый хрустальный стакан. Виски в нём давно потеряло свой золотистый оттенок, выцвел до цвета болотной жижи. Где-то в глубине дома тикали напольные часы, и каждый их отмеренный удар звенел в висках, как молоточек, забивающий гвоздь в крышку его политического гроба.
Ее приход не возвестил ни скрип двери, ни чьи-либо шаги. Просто материализовалась в полумраке комнаты, словно сгустившийся из самого воздуха запах ладана, воска и влажной шерсти — фирменный аромат рода Бродских. Лилит. Она была облачена в платья цвета морской бездны, и в скупом свете ее кожа отливала мертвенным, серебристо-сизым перламутром, выдавая древнюю, нечеловеческую кровь.
Лилит же, не сводя с Дмитрия неподвижных, рыбьих глаз, подошла к его письменному столу. Её платье зашуршало, словно чешуя. Она не стала ходить вокруг да около. Часы учтивости и светских условностей истекли.
— Смотри-ка, племянник, — её голос, обычно сладкий и булькающий, теперь был сухим и острым, как лезвие бритвы.
— Сидишь в своём новом гнёздышке, как сова на пепелище. Удобно?
Дмитрий не обернулся. Он видел её отражение в тёмном стекле — бледную маску с тёмными впадинами глаз.
— Что вам нужно, тётя? — его собственный голос прозвучал глухо и устало.
— Нам? Ничего. Это тебе кое-что нужно, Дмитрий. Последний шанс. Ричард Безупречный, в своей неисчерпаемой снисходительности, передал тебе предложение. Через нас. Видишь, как он ещё ценит наш род.
Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд.
— Все очень просто. Ты оформляешь развод. По причине её... ну, знаешь, невменяемости. Это ведь официально подтверждено, не так ли? Ты же сам постарался. — Губы Лилит искривились в подобие улыбки. — Затем публично объявляешь, что её пагубное влияние, её одержимость и клевета на городские устои стали причиной твоего падения. Ты был ослеплён, ты ошибался, но теперь прозрел.
— И что я получу за это предательство? — спросил Дмитрий, сжимая кулаки за спиной. Холод стекла будто проникал внутрь него.
— Всё, Дмитрий. Всё! — Лилит ударила узкой ладонью по столешнице, и хрустальный стакан звякнул, едва не упав. — Обвинения будут сняты. Твоё место в Совете вернут. Твоё имя будет очищено. Ариадна... — она произнесла это имя со сладострастным шипением, — ...всё ещё ждёт. Чистая кровь. Сильный род. Настоящее будущее. Всё, как и должно быть.
Она обошла стол, приблизившись к нему вплотную. От неё пахло тиной и увяданием.
— Или ты, — она почти прошептала ему в ухо, — предпочитаешь быть нищим изгоем? Конченым человеком, который променял вековую честь рода на бредни полоумной новосоветской выскочки, чью семью ты, если вдуматься, и сам предал, став соучастником её объявления безумной? Кто ты тогда, Дмитрий? Герой? Или последний дурак в этой истории? Я тебе изначально говорила, что не стоит этого делать.
Он, наконец, повернулся к ней. В его усталых глазах бушевала буря. Видел перед собой не тётку, а воплощение всей системы — удушающей, бесчеловечной, предлагающей спасительную петлю в обмен на душу. И в этот миг он понял, что его старый мир, мир Бродских, был не домом. Был изысканно обставленной тюрьмой. А Лидия... Лидия со своим огнем, болью и безумной верой в третий путь, была единственной, кто предложил ему ключ.
Выбор был сделан.
***
Воздух в лаборатории Григория был густ и сложен, как хороший парфюм, но пахло не цветами, а озоном, старой бумагой и горьковатой полынью, что тлела в бронзовой курильнице для отпугивания нечисти. Две магические лампы под зелёными абажурами отбрасывали на стены, заставленные стеллажами с книгами и склянками, беспокойные, пляшущие тени. На массивном дубовом столе, под ярким лучом сфокусированного светильника, лежали улики: обугленный лоскут, пробирки с пеплом, эскизы зловещего узора. Григорий, сняв сюртук и закатав рукава, склонился над микроскопом, его пальцы в тёмных перчатках аккуратно поворачивали винт. Верея сидела на высоком табурете, закутавшись в потёртый плед, и читала вслух из дневника своей матери, её голос был ровным, но в нём стояла неизбывная усталость. Это было их святилище. Их последний бастион.
И дверь в эту крепость с треском распахнулась.
Не постучав.
На пороге стояли двое. Не городская стража. Двое слуг в ливреях глубокого индиго, расшитых серебряными нитями — цвета клана Коробейников. Их лица были непроницаемы, как маски. За ними в тёмном коридоре, маячила испуганная физиономия домовладельца.