Он молча кивнул, коротко и резко. В его глазах — то же фатальное решение, та же готовность. «Якорь», добровольно идущий перерезать собственную верёвку, чтобы обрушить всё здание.
Карета остановилась в глухом переулке, забитом тенями. Люк в полу открыл Григорий, его худая фигура вынырнула из темноты, пахнущая озоном, кислотой и сыростью подземелий.
— Площадь пуста. Ночной обход жандармов — через двадцать минут. Наш выход.
Верея ждала внизу, в сыром полумраке кирпичного коллектора. В её руках дрожал и гудел странный прибор — эфирно-резонансный индикатор, один из тех диковинных артефактов, что веками копили Коробейники. Его медный корпус был покрыт сложной вязью, а вместо привычных циферблатов — несколько стрелок, колеблющихся над матовыми стеклянными пластинами, заполненными мутной, фосфоресцирующей жидкостью. Сейчас он взвывал приглушённой, но пронзительной сиреной, а стрелки дёргались в судорожных конвульсиях, залитые ядовито-зелёным свечением.
— Фон зашкаливает, — её голос был прерывист от напряжения. — Это... будто мы идём не по тоннелю, а по артерии живого, пульсирующего существа.
Тоннели, оплетённые бледными, неестественными корнями и блестящей слизью, и впрямь напоминали внутренности древнего левиафана. Стены, покрытые перламутровыми прожилками, слабо пульсировали в такт мерцанию прибора. Воздух гудел низкочастотным гулом, от которого сводило зубы и выворачивало нутро. Сами стены, казалось, шептались, нашёптывая прямо в сознание обрывки чужих мыслей, забытых кошмаров и первобытных страхов.
Наконец, они упёрлись в бронзовую дверь, испещрённую сложными, гипнотизирующими узорами. Signum Stabilitatis. Но не выжженный, как на обугленном стекле, а отлитый в самом металле, как несущий, архитектурный элемент.
— Согласно, чертежам и расчётам... главная шахта, — Григорий сверился с потрёпанным блокнотом. — Энергетический столп. То, что мы искали. Само сердце системы.
Дмитрий медленно приложил ладонь к холодному, почти живому на ощупь металлу. Его перепончатые пальцы судорожно сжались.
— Я чувствую их, — прошептал он, и его голос был чужим, полным отвращения и странного тяготения. — Спящий пульс. Он... он бьётся в такт моему собственному сердцу. Они зовут.
С глухим, многотонным стоном, дверь внезапно отъехала в сторону, уходя в толщу стены. Из чёрной щели хлынул воздух — спёртый, ледяной, с примесью озона, влажной земли и сладковатого, как разложившийся мёд, запаха разложения.
Пространство, открывшееся за ней, заставило перехватить дыхание даже у Дмитрия.
Гигантский, неестественный грот под фундаментом Ратуши. Сводчатый потолок терялся в вершине сизого пара, свисали сталактиты из спёкшегося стекла и оплавленного металла, мерцавшие тусклым, фосфоресцирующим светом. В центре, уходя вверх и теряясь в архитектуре купола, стоял колоссальный столб матового, переливающегося сияния — сгусток чистой энергии, живая жила, связывающая мир людей с миром Сонмов.
Но истинный ужас таился вокруг.
Стены грота состояли из миллионов полупрозрачных, гелеобразных ячеек, похожих на гигантские пчелиные соты. В каждой — замурованная человеческая фигура. Одни — с серебристой кожей и угадывающимися чертами гибридов. Другие — самые обычные люди. Их лица, видные сквозь мутную оболочку, были искажены вечным, застывшим страхом или застыли в пустом, безжизненном покое. Лидия, машинально скользя взглядом по ближайшим ячейкам, вдруг замерла, её взгляд прилип к одной из них. На мутной поверхности, у основания, была выведена та самая, знакомая до боли фамилия: «Штокманы».
— О боже... — её шёпот сорвался, задохнувшись в горле. — Они... они вообще с ума сошли... Это... прах... Они не просто убили... Они...
Она потеряла дар речи отшатнувшись. Перед глазами поплыли призрачные образы семейных сборищ, смех сестры, строгий профиль отца. Дмитрий, заметив её реакцию, резко подошёл и сильной рукой обхватил её за плечи, прижав к себе, пытаясь стать щитом между ней и этим кошмаром. Верея, побледнев, тоже сделала шаг вперёд, но, встретив взгляд Дмитрия, остановилась, давая им эту минуту скорби.
— Это... склад, — прошептала Верея, прижимая ладонь ко рту, глаза были полны ужаса. — Консервация. Они консервируют всех. Весь страх, всю боль... на потом.