Мысль была чудовищной. Верея смотрела на пробирку с почерневшим пеплом, и ей казалось, что она видит в нём застывшие крики, законсервированные страдания её друзей. А потом её взгляд упал на дневник. Лидия... её ярость... неужели это тоже часть урожая?
— Нам нужно понять этот узор, — её собственный голос прозвучал хрипло. — Это их подпись. Если мы найдём её в других местах... мы сможем вычислить следующую цель.
Григорий кивнул, его взгляд уже блуждал по полкам с фолиантами.
— Я сделаю эскиз. У меня есть... кое-какие старые книги. Но времени нет. Его нет совсем.
Он был прав. В городе, где Ричард Безупречный праздновал победу. В столице Лидия, отвергнутая официальной властью, одна, с яростью, которая, возможно, была не только её. А они сидели в подвале, с горсткой пепла и обугленного стекла, пытаясь разгадать замысел существ, для которых человеческие жизни и души были лишь валютой.
Верея подошла к небольшому оконцу. Сквозь грязное стекло пробивался тусклый свет утренней зари. Новый день наступал. День борьбы в тени.
Она сжала в кармане холодный осколок стекла. Узор впивался в кожу как обещание. Они нашли первую нить. Теперь она, наследница Коробейников, не отпустит её, пока не вытянет на свет всего паука, соткавшего эту смерть, и не поймёт, не является ли её лучшая подруга следующей жертвой — или частью самой паутины.
ГЛАВА 3: ДОБРОВОЛЬНЫЙ ПЛЕННИК
Столица за стеклом была иллюстрацией к чужой сказке — яркой, шумной и начисто лишённой смысла. Лидия стояла у окна в своих покоях в особняке Аглаи Коробейник, но не видела ни сверкающих экипажей, ни нарядной толпы. Перед глазами застыл призрак: чёрный остов дома на берегу реки, воронка пепла, поглотившая прошлое. Воздух в комнате, пропитанный запахом лимонной политуры и увядших фиалок, казался ей ядовитым. Лидия дышала пеплом. Он въелся в поры, крошился на языке, застревал в горле колючим комом — второй кожей, которую не сбросить.
Верея уехала, бросив на прощание лишь многозначительный взгляд и сдавленный шёпот:
«Держись».
Теперь Лидия осталась одна в этом музее собственного бессилия, где каждый предмет — от хрустальной вазы до портрета чужого прадеда с усмехающимися губами — напоминал о её поражении. Официальная власть в лице князя Оболенского показала ей своё истинное лицо — холодное, расчётливое и равнодушное. Путь закона оказался тупиком, упирающимся в стену государственной целесообразности.
И тогда пришло известие, ставшее последней каплей. Его принесла хозяйка дома с тем же выражением ледяного сожаления, с каким сообщают о кончине дальнего родственника.
— Мне только что доставили письмо, дорогая, — произнесла Аглая, ставя на стол изящную фарфоровую чашку. Звон, чистый и звенящий, показался Лидии оглушительным, будто удар хрустального колокола по её нервам. — От твоего супруга. Через его столичных поверенных. Он... проявил заботу о твоём состоянии.
Лидия медленно повернулась к ней. Мышцы шеи налились свинцом, суставы скрипели от невидимого сопротивления, словно её тело отказывалось подчиняться приказу, исходящему изнутри.
— Какая именно забота? — её голос прозвучал хрипло, сорвавшись с самых глубин горла, где застрял тот самый ком — не от слёз, а от густой, раскалённой ярости.
— Учитывая твоё... нервное потрясение, трагедию в семье и публичный инцидент на балу, — Аглая выдохнула, будто произнося нечто непристойное, — Дмитрий Дмитриевич счёл необходимым обратиться в суд Города N. Он ходатайствует о признании тебя временно недееспособной. Для твоего же блага, разумеется. Чтобы оградить от излишних волнений и... возможных необдуманных поступков.
Слова повисли в надушенном воздухе, острые и тяжёлые, как отточенные клинки. Недееспособная. Юридическая смерть. Её хотели окончательно запереть в стеклянном гробу благопристойности, выключив из игры, как сломанную игрушку. Дмитрий ставил жирную, окончательную точку в их браке-фарсе, забирая у неё всё — даже священное право на собственное безумие.
Внутри в самой глубине, что-то шевельнулось. Тёмный, холодный сгусток, притихший после шока от пожара, отозвался на эту новость не болью, а знакомым, ядовитым восторгом. «Видишь? Сломать. Выбросить». Под ложечкой заныло и похолодело, будто по венам пополз осколок льда, несущий с собой не боль, а странное, щекочущее предвкушение.