***
Дверь в спальню, где на кровати лежал Григорий, тихо отворилась. Доктор, старый и уставший человек, нанятый Дмитрием, вышел, снимая очки и протирая их платком. Взгляд скользнул по Верее, застывшей у стены с лицом из белого мрамора.
— Примите мои соболезнования… — тихо, почти беззвучно, произнёс он, на мгновение задержав руку в воздухе, как бы желая коснуться её плеча, но так и не решившись. — Сделал всё, что мог. Но… внутренние повреждения… органы просто испепелены изнутри. Смерть была мгновенной. Он не страдал.
«Он не страдал.»
Эти слова повисли в тишине коридора, пустые и бессмысленные, как скрип двери в пустом доме.
Верея не ответила. Она не смотрела на доктора. Она уже всё поняла. Ещё там, в подземелье, в роковой миг, когда встретила его взгляд. Она чувствовала это — зияющую пустоту на том конце невидимой нити, что связывала их души. Верея оттолкнулась от стены и молча пошла прочь, шаги были беззвучны на ковровой дорожке.
Лидия, стоявшая поодаль с Дмитрием, выбежала за ней. Она не говорила ничего, не произносила утешительных фраз. Она просто шла следом, как тень, чувствуя холодное пятно горя, которое тянулось за подругой.
Она нашла её в лаборатории. В подвале нового особняка, куда успели перенести ящики с уцелевшими приборами и книгами. Воздух пахло пылью, металлом и тоской. Верея стояла посреди комнаты, спиной к двери, глядя на груду ящиков, на которых лежала его заношенный лабораторный халат.
— Вера… — тихо окликнула Лидия, осторожно подходя ближе.
Верея не обернулась. Её плечи были неестественно прямыми, застывшими.
— Он был моим всем… — её голос был тихим, хрупким, словно тонкое стекло, готовое треснуть. И оно треснуло. Слово «всем» сорвалось истерикой, которое она больше не могла сдерживать. По её бледным, застывшим щекам, наконец, покатились слёзы. Молчаливые, безудержные. — Всем, Лида. Понимаешь? Рядом… когда от меня отказалась семья. Той землёй, по которой я могла ступить, когда весь мир уходил из-под ног. Он… — она сжала кулаки, её тело содрогнулось от беззвучного спазма, — он верил в меня. Не в дочь Коробейников, не в полезный союз. А в меня. И теперь его нет. И эта земля… она снова стала зыбкой. Снова болото.
Лидия не бросилась обнимать её. Она просто подошла вплотную и встала рядом, плечом к плечу, глядя вперёд на ту же груду ящиков. Её собственная боль, её собственный «сгусток» был тих, притих перед лицом этой настоящей, чистой человеческой агонии.
— Он говорил, что твоя ярость — это ключ, — проговорила Верея, смахивая слёзы тыльной стороной ладони с жестокостью, словно хотела стереть с лица саму кожу. — Но он был неправ. Ключ — это вот это. Эта боль. Та, что они так любят. Та, что их кормит. — Она повернула к Лидии заплаканное, искажённое страданием лицо, и в её глазах горел новый, страшный огонь. — Они забрали его. Забрали у меня. Так, пусть же подавятся ей.
И она снова разрыдалась, на этот раз уронив голову на плечо Лидии. Та молча обняла её, позволив рыданиям сотрясать их обеих, стоя в полумраке разрушенного убежища, в центре которого зияла дыра размером с целую жизнь.
Лидия молчала. Не потому, что не находила слов, а потому, понимала: любые слова сейчас — предательство. Предательство той тишины, в которой жила боль Веры. Просто стояла, впитывая в себя эти рыдания, чувствуя, как сквозь ткань её платья проступают горячие слёзы. Её собственный «сгусток», этот клубок ярости и боли, не бушевал и не требовал выхода. Затих, прислушиваясь к чужому горю, и в этой тишине рождалось что-то новое — холодное, твёрдое и решительное.
ГЛАВА 20: ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ
Тишина в кабинете была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией, густой и тягучей, как болотная жижа, вбитая в самые углы под сводами резного потолка. Она вбирала в себя каждый шорох, каждое движение воздуха, превращая их во что-то влажное и приглушённое: прерывистое, сдавленное дыхание, скрип сжатых пальцев о потёртую кожу кресел, короткий, подавленный стон, застрявший в горле, будто рыбья кость. Воздух, пропитанный тройным ядом — горькой полынью магических оберегов, едким духом выдохшегося виски и приторным, сладковатым смрадом невысказанного горя, — стоял неподвижно, и, казалось, стоит только чиркнуть спичкой, и он воспламенится, испепелив всех и вся. Эта тишина была живой, она пульсировала в такт невидимому сердцу, выстукивая ритм их, обшей потери.