Часы на камине с хриплым, металлическим вздохом, будто набрав в свои медные лёгкие воздух, пробили три удара. Звук, гулкий и тяжёлый, прокатился по застывшей комнате, встряхнув тишину, но не разбив. Лишь на миг дрогнули тени, прежде чем снова застыть в своих углах.
Первым заговорил Дмитрий. Голос его был низким, прокрученным через гравий усталости и сожжённым дымом.
— Знал, на что идёт. Все мы знали... — эти слова звучали как оправдание, которое он пытался найти не для них, а для себя.
Верея не обернулась. Словно удар хлыста, по её спине, от копчика до затылка пробежала судорога. Плечи вздрогнули, сдавились, пытаясь сдержать рыдание, которое так и не вырвалось наружу, осталось комом в горле, холодным и недвижимым.
— Знание не делает боль тише, — её голос был чужим, проскребённым до хрипоты, будто она наглоталась стёкла. — Он был… моей тишиной в этом хаосе. Моей логикой. А теперь… — горловой, надсадный звук, больше похожий на стон раненого зверя, — теперь остался только шум. Белый, оглушительный шум...
— Он был хорошим другом, — тихо, но чётко, почти без интонации, сказала Лидия, с трудом поднимая тяжёлую голову. Её зелёные глаза, запавшие и обведённые лиловыми тенями, горели в полумраке нездоровым, лихорадочным блеском. — И верил в нас. В меня. Даже когда я сама в себя не верила. Он видел во мне не монстра, а загадку. — В её словах не было утешения, лишь констатация факта, который теперь казался ещё более горьким.
— Мы вошли в самое сердце их цитадели. Мы выжили. Мы ранили Ворга. Узнали их суть. Григорий поступил так, как бы я сам поступил... — Дмитрий говорил, глядя в огонь, словно обращался к нему, а не к ним, пытаясь найти в языках пламени логику там, где её не существовало.
Жёсткие, отравленные горем слова Вереи всё ещё висели в воздухе, смешавшись с запахом виски и полыни. Лидия вздрогнула, и её перебинтованная рука непроизвольно дёрнулась, будто желая протянуться к Верее, унять боль, но так и осталась лежать на подлокотнике, сжатая в беспомощный, тугой кулак. Дмитрий медленно, со скрипом, словно его суставы были наполнены ржавым песком, поднялся с кресла, его тело протестовало, мышцы ныли, но он выпрямился во весь свой немалый рост, отбрасывая на стену длинную, искажённую тень, в которой угадывались очертания не человека, а измождённого титана.
— Тогда мы станем тем, чего нам не хватает. Он оставил нам свои мысли. Свои дневники. Все расчёты. — В его голосе пробивалась привычная командирская твёрдость, но под ней сквозила трещина.
Лидия не ответила. Вместо этого её взгляд, скользнув по разбитым очкам, задержался на маленьком, ничем не примечательном свинцовом футляре. Он лежал тут же, на столе, рядом с очками, и казался холодным и безжизненным, как гроб для чего-то очень маленького и очень важного.
Верея, всё ещё дрожа, проследила за этим взглядом. Дыхание её перехватило, в груди всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она медленно, будто против собственной воли, словно ведомая незримой нитью, подошла к столу, взяла футляр. Тяжёлый, инертный свинец холодил ладонь, но этот холод был ничто по сравнению с ледяной, бездонной пустотой, что зияла внутри. Пальцы её сомкнулись на нём так, что кожа на костяшках натянулась и побелела, и она сжала его, как утопающий — соломинку, как единственную, осязаемую нить, всё ещё связывающую её с ним, с его делом, с его местью.
— Что же, — выдохнула она, и голос на секунду сорвался, но в нём, среди хрипоты и отчаяния, проступила закалённая сталь, та самая, что он когда-то в ней выковал. — Покажем им.
Все трое одновременно почувствовали это — не звук, неизменение света. Внезапное, физическое изменение давления в воздухе, будто комнату поместили под огромный колокол. Лёгкое, хаотичное движение пылинок в столбе лунного света, пробивавшегося сквозь туман. Тихий, одинокий скрип половицы в дальнем углу, там, где никто не стоял, — скрип, слишком чёткий и одинокий, чтобы быть случайным.
Прежде чем кто-либо успел среагировать, пошевельнуться, массивная дубовая дверь с бронзовой фурнитурой бесшумно, без единого щелчка, отворилась, впустив в комнату ледяное дыхание иного мира.
На пороге, залитая холодным, безжизненным светом магических огней-спутников, стояла Мать Вереи. Глава клана Коробейников. Её лицо, гладкое и бледное, как отполированная кость, не выражало ни гнева, ни досады — лишь холодное, безжалостное, аналитическое любопытство. Её тёмные, почти чёрные глаза, лишённые блеска, были прикованы к Лидии, словно она была не человеком, а редким и опасным экспонатом.