— ...и я оставлю вас на растерзание старому миру, тому, что был до вас. Уверяю вас, его методы куда менее цивилизованы, чем мои. И куда как более болезненны. Они не станут предлагать договор. Они сожрут вас без остатка.
Сказав это, Мать развернулась с неестественной, почти бестелесной плавностью и бесшумно вышла из кабинета, оставив за собой не шлейф духов, не запах, а лишь ощущение ледяной пустоты, разрежения и тяжести невыносимого выбора, в котором горький порох мести был приторно смешан со сладким, дурманящим мёдом обещанной власти.
Дверь закрылась так же тихо, как и открылась. Тишина вернулась, вновь заполнила пространство, но теперь она была иной — густой, взрывоопасной, начиненной до предела ядом соблазна и тяжёлыми, невысказанными мыслями. Она давила на виски, шептала на ухо соблазнительные кошмары.
Верея не двигалась с места, сжимая в онемевших пальцах свинцовый футляр, в котором вдруг почувствовалась не сила, а тяжкая обуза, ярмо. Затем, медленно, как во сне, как лунатик, она опустилась в ближайшее кресло, сгорбилась, склонилась и закрыла лицо руками, спрятав его от мира, от этого чудовищного выбора, от унижения, где жизнь Григория, его любовь, его ум, были приравнены к политическому весу, к «необходимым элементам». Из-за сжатых, белых от напряжения пальцев вырвался тихий, прерывистый, детский стон — первый, который она себе позволила, и тотчас же подавленный. Плечи её мелко, беспомощно и неприлично дрожали, выдавленные наружу судороги горя сталкивались с холодным ужасом перед решением.
Лидия, превозмогая собственную слабость, глухую боль в обожжённых руках и тяжесть в душе, наклонилась к ней через узкий проход между креслами, и её перебинтованная ладонь, неловкая и бережная, легла на вздрагивающую спину подруги. Говорить что-либо, искать пустые слова утешения было бессмысленно, кощунственно. Она просто касалась её, делила с ней эту немую, всесокрушающую тяжесть, зная, что её собственная вина в этой боли — немала, и что предложение Матери было обращено в первую очередь, к ней, к её силе, к её аномальности.
Дмитрий стоял у камина, смотрел в огонь, но видел уже не пепел потерь и не лик погибшего друга, а отсвет будущих канделябров в пышном зале заседаний Совета, ощущал вес мундира, расшитого золотом, слышал тихий, почтительный гул голосов, затихающих при его появлении. Лицо было искажено внутренней борьбой, стыдом и жаждой, но в уголках губ, неподконтрольных воле, играла чуть заметная, предательская тень — не улыбка, а гримаса давно забытого торжества, прорвавшегося сквозь горе и усталость. Возвращение. Имя Ричарда, стёртое из списков живых. Власть. Она была так близко, что почти можно было коснуться её рукой, и этот миг был слаще, чем вся горечь утраты.
А Лидия, не отнимая руки от спины Вереи, смотрела на тот самый свинцовый футляр, что теперь лежал на коленях подруги. И он казался ей не инструментом праведной мести, а жалкой, детской игрушкой на фоне той чудовищной, многоуровневой игры, где ставками были души, а костями — судьбы целого города. И где приз был так ослепительно сладок, что ради, возможно, стоило попытаться забыть едкий, горчащий вкус пепла на губах и принять новую суть, которую ей так цинично и точно навязали.
***
А в это время, в подземной лаборатории, куда не доносились ни вздохи, ни скрипы, ни отголоски тягостных разговоров, царил иной, бесчеловечный порядок.
Воздух был стерилен и ядовит, пах формалином, окислённой медью и сладковатым, приторным дымком ладана, который не мог перебить, плотный запах тления, пропитавший каменные стены. Ричард Безупречный лежал на мраморном столе, больше похожем на алтарь для жертвоприношений, чем на место научных изысканий. Безупречный, с иголочки фрак был аккуратно срезан ножницами, обнажив грудную клетку. Но под бледной, почти фарфоровой кожей была не плоть, не мышцы и не кость, а нечто иное, чудовищное: чёрная, ветвистая, похожая на молнию паутина трещин, будто стекло, изнутри выжженное неземной энергией. В центре этой паутины зияла рваная, неровная полость, из которой сочилась маслянистая, тёмная, почти чёрная субстанция, слабо отражавшая тусклый свет ламп и источавшая тонкий, зловонный аромат распада.
Доктор Ворг, с туго забинтованной правой рукой, в которой он сжимал обломки своей изуродованной трости, склонился над телом, как гриф над падалью. Его тонкие, бескровные губы растянулись в подобии улыбки, обнажив мелкие, острые зубы. В его глазах, лишённых ресниц, горел холодный, ненасытный огонь познания.