Верея резко встала, её пальцы впились в бархат спинки кресла, побелев в суставах. Казалось, ещё мгновение — и ткань превратится в лоскуты.
— Так мы предаём всё, за что он боролся? Становимся такими же тварями, для которых нет ничего святого?
— А что есть у нас сейчас, Вера? — тихо, но чётко спросила Лидия. Все взгляды, острые и тяжёлые, обратились к ней. Она стояла посреди комнаты, бледная, как полотно, с перебинтованными руками, но не сломленная, а собранная, будто пружина, готовая распрямиться. — Горе. Ярость. И три жизни, которые они приберут к рукам при первом же удобном случае. Мы можем пойти на героическую гибель, сохранив... что? Чистоту помыслов? Григорий умер не за чистоту. Он умер за правду. И Мать, сколь бы цинично это ни звучало, предлагает нам эту правду обратить против них же.
— Обратить? Присоединившись ко лжи! — воскликнула Верея, и в глазах мелькнула старая, детская боль от постоянного столкновения с этой семейной философией.
— Или... — Лидия сделала шаг вперёд, и в её глазах вспыхнул тот самый зелёный огонь, который прожигал тени в гроте, обративший Ричарда Безупречного в пепел и чёрное стекло, — ...использовать её же оружие. Она видит в нас пешек. А что, если пешки узнают правила игры и пойдут в атаку сами? Не из глупой отваги, а с холодным расчётом?
Идея повисла в воздухе, столь же опасная и соблазнительная, как и предложение Матери. Она пахла не сладким мёдом власти, а горьким порохом грядущего предательства.
— Двойная игра, — медленно, выверяя каждое слово, проговорил Дмитрий. В его позе что-то изменилось — сгорбленные плечи расправились, взгляд приобрёл привычную командирскую остроту. — Согласиться. Получить её ресурсы, её защиту... и в нужный момент, когда её новая паутина будет почти соткана, перерезать нити у самого горла.
— Это самоубийство, — прошептала Верея, но в её шёпоте уже не было прежнего отчаяния, лишь трезвая констатация риска. — Она чует предательство за версту. Я выросла в этих интригах. Она не ошибается.
— Но она не знает Лидию, — возразил Дмитрий, и в его глазах зажёгся проблеск старой, хищной расчётливости, того самого духа, что когда-то позволил ему бросить вызов системе. — И не знает, на что та способна. И не знает, что мы... что я... уже потерял всё, за что боялся. Игрок, ставящий не на богатство, а на жизнь, — самый опасный партнёр. И враг.
Дмитрий подошёл к столу и взял в руки свинцовый футляр. Застёжка щёлкнула с тихим, зловещим звуком, будто взводя курок.
— Она дала нам время до рассвета. Мы не будем тратить минуты на сомнения. Мы будем готовиться. — Он открыл крышку. Пуговица-маячок лежала внутри, немым укором и единственным осязаемым козырем против целого мира. Он захлопнул крышку с решительным щелчком. — Мы примем её предложение. Но создадим иллюзию, что это она нас приручила. Мы будем идеальными, послушными винтиками. До того дня, когда сорвём резьбу на всей её машине.
— Какие условия? — спросила Верея, всё ещё не веря, но уже чувствуя, как ледяная целесообразность замораживает рану в её душе.
— Первое: гарантия безопасности для всех, кто с нами связан. Официальный указ, скреплённый кровью. Второе: полный доступ к архивам Коробейников. Всё о Старших, Договоре и природе «сгустка». Третье... — он посмотрел на Лидию, и в его взгляде было нечто новое — не покровительство, а признание равной силы, — ...Лидия не будет заперта в золотой клетке. Свобода передвижения и право на исследования под твоим, Верея, формальным присмотром.
— Она никогда не согласится, — покачала головой Верея, по старой памяти измеряя степень возможного риска для матери.
— Согласится, — уверенно, с ледяной убеждённостью сказал Дмитрий. — Потому что мы покажем полную, почти наивную покорность. Будем идеальными, благодарными союзниками. До того дня, когда её собственная паутина не опутает её саму. Мы станем троянским конём в её новом мире.
— А Ричард и Ворг? — спросила Лидия, и в её голосе прозвучала новая, жёсткая нота, заставившая других, встрепенуться. Теперь, зная о смерти Ричарда, его имя было не угрозой, а лишь эхом уже отзвучавшего боя, мишенью, уже вычеркнутой из списка.