— Ричард, как мы теперь знаем, устранён твоими руками, — холодно констатировал Дмитрий, и в его словах не было ни сожалений, ни упрёка, лишь констатация факта, как о погоде. — Остался Ворг. И это станет нашей первой демонстрацией лояльности Матери. Мы поможем ей убрать последний старый, ненадёжный инструмент. И в процессе... найдём дорогу к Чёрному озеру. Используем её же охоту, чтобы подобраться к своей цели.
Верея медленно выдохнула. Буря в её глазах утихла, сменившись тяжёлым, безрадостным принятием. Стратегически безупречно. Морально отвратительно. Единственно возможной.
— Хорошо, — прошептала она, и в этом слове была капитуляция старой Вереи и рождение новой. — Но мы делаем это ради него. Чтобы смерть Григория не была напрасной. Чтобы в день, когда будем стоять над обломками этой системы, вспомнили, ради кого мы надели маски.
— Мы входим в логово змея, — сказала Лидия, глядя на пальцы Дмитрия, которые сомкнулись на футляре. — И нам придётся научиться ползать, чтобы выжить. И чтобы ужалить.
Дмитрий кивнул, его лицо было каменной маской, за которой скрывалось бурлящее варево из стыда, решимости и жажды восстановления справедливости. Решение было принято. «Осколки», какими они были — горсткой мятежников, объединённых горем и яростью, — перестали существовать. В ту же секунду родилось нечто иное: таран, обёрнутый в бархат послушания, яд, запечатанный в золочёную пилюлю союза.
***
Поздний вечер давно перетёк в ночь, но покой не приходил. Тишина в особняке была зыбкой, натянутой, как гнилая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Лидия, измученная бессонницей и тяжёлыми думами, машинально брела по спящим коридорам. Ноги сами понесли её в библиотеку — место, где когда-то, в другом мире, началось их хрупкое, неловкое перемирие.
Девушка не стала зажигать свет. Лунный свет, бледный и больной, пробивался сквозь высокое витражное окно, окрашивая сизую дымку над спящим городом в грязные, потускневшие цвета. Выхватывал из мрака очертания стеллажей, превращая их в подобие гигантских надгробий забытым знаниям. Густой и неподвижный воздух, пах старой бумагой, застывшим воском и… его запахом. Не болотной сыростью, а холодным ветром с вершин, кожей и чем-то острым, металлическим — самой сутью его гибридной крови, въевшейся в стены этого дома.
Лилия стояла посреди зала, обняв себя за плечи, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Слова Матери, отточенные и ядовитые. Смерть Григория, нелепая и окончательная. Грядущее предательство, которое они сами выбрали. Образ замурованных в стенах Ратуши. Всё это кружилось в голове бесконечным, изматывающим хороводом. А в глубине, как всегда, дремал «сгусток» — тяжёлый, живой, настороженный, чутко реагирующий на малейшую дрожь её души.
— Я знал, что найду тебя здесь.
Его голос прозвучал из тьмы у двери, негромкий, но отчётливый, как удар камешка о лёд. Она не вздрогнула. Казалось, она ждала. Ждала этого якоря в ночном хаосе.
Дмитрий вышел из тени. Без сюртука, в простой тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Лунный свет серебрил его кожу, делая его почти призрачным, не от мира сего, но в глазах, устремлённых на неё, горела твёрдая, земная решимость.
— Не спится, — просто сказала Лидия, и в этих двух словах был весь её страх, всё её истощение, вся бездна усталости.
— Мне тоже, — он остановился в двух шагах, его взгляд скользнул по её бледному, исхудавшему за последние дни лицу, задержался на тёмных кругах под глазами. — Заключили сделку с демоном. Даже самые крепкие нервы не выдержат такого напряжения.
— Это правильно? — выдохнула она, ища в его твёрдых чертах хоть крупицу опоры, морального разрешения. — То, что мы задумали? Мы становимся такими же. Лживыми. Расчётливыми. Циничными.
— Мы становимся выжившими, — поправил он тихо, но властно. Сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до ничтожной. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное дыхание. — Они убили твою семью. Они убили Григория. Пытались сломать, использовать или уничтожить нас. Оставили нам только один выбор — сражаться их же оружием. Но это не значит, что мы станем ими. Это значит, что мы умнее.
Он медленно, давая ей время отстраниться, отпрянуть, поднял руку и коснулся её щёки. Его пальцы, с тончайшими, едва заметными перепонками между суставами, были на удивление тёплыми. Ладонь — шершавой от старого оружия и недавних ран, но нежной в этом прикосновении. Оно было не требованием, а вопросом. Признанием. Мольбой.