Лидия замерла. Столько месяцев между ними высились стены — из ненависти, недоверия, взаимных упрёков и боли. А теперь… теперь была только эта хрупкая, зыбкая ночь, пограничье между прошлым и невозвратимым будущим. Она наклонила голову, прижавшись щекой к его ладони, ощущая шершавость всей кожей. Закрыла глаза. И почувствовала, как по коже побежали мурашки, а внутри «сгусток», обычно болезненно реагировавший на любое сильное чувство, не зашевелился в ярости, а… отступил. Словно не в силах вынести этой простой, человеческой, животворной нежности.
— Я боюсь, — призналась она шёпотом, в котором слышалось облегчение от самой возможности сказать это вслух. — Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что он во мне возьмёт верх, и от меня ничего не останется.
— Я тоже, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и сокровенный, обжигающий своим доверием. — Но я боюсь не Старших и не Матери. Я боюсь потерять тебя. Снова. В первый раз — по своей слепоте и глупости. Во второй... я этого не переживу.
Он обнял её. Нежно, но крепко, по-хозяйски, как обнимают что-то единственное и безвозвратно своё. Она не сопротивлялась. Её тело, всегда напряжённое, готовое к удару, наконец нашло опору, отдалось этой силе. Она уткнулась лицом во впадину у его шеи, вдохнула запах — тот самый, острый и холодный, что стал теперь единственным якорем в бушующем море.
Губы коснулись её виска. Легко, почти неслышно, как прикосновение мотылька. Потом спустились к щеке, вытирая воображаемые, невыплаканные слёзы. И, наконец, нашли её губы.
Этот поцелуй не был похож на тот, театральный и показной, что он подарил когда-то на в гостиной . В нём не было фальши. Была жажда. Жажда жизни, забвения и подтверждения, что они ещё могут чувствовать что-то, кроме боли и ярости. Она ответила тем же отчаянием обречённых, выхвативших у судьбы одну-единственную ночь. Пальцы впились в мышечные плечи, стирая последние, невидимые остатки дистанции.
Он легко, как перо, поднял её на руки и понёс не в её холодные, безликие покои, а в свои. Комната Дмитрия была такой же аскетичной, как и он сам: массивная кровать, простые тёмные драпировки, грубый камзол, брошенный на стул. Но сейчас она казалась единственным убежищем во всём этом прогнившем мире.
В полумраке его кожа светилась, как полированное серебро, а глаза были тёмными безднами, в которых тонуло всё. Он смотрел на неё, и в его взгляде было не вожделение, а благоговение, смешанное с мучительной нежностью.
— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его пальцы, ловкие и осторожные, скользнули по застёжкам её простого платья. — Вся. Со своим огнём, что может и согреть, и испепелить. Болью, что стала частью тебя.
Позволила ему освободить себя от тканей, слоёв физической и душевной защиты. И когда ладони, тёплые и твёрдые, коснулись обнажённой кожи, почувствовала не стыд, а освобождение, сброс тяжкого груза. Прикосновения были нежными, но уверенными, изучающими. Читал её тело, как древнюю карту сокровищ, находя каждый шрам, каждую напряжённую мышцу, успокаивая их одним лишь касанием.
А потом было только пламя. Пламя, что пожирало мысли, страх, боль, саму память. Пламя, рождённое в месте соединения их тел, высеченное из отчаяния и этой внезапной, неистовой нежности. Она впивалась ногтями в спину, чувствуя под пальцами упругие мускулы, и ощущала, как «сгусток» затихал, подавленный этой волной чистой, животной, всепоглощающей страсти.
Когда буря утихла, они лежали, сплетённые в темноте, как два сросшихся дерева, слушая, как бьются их сердца, наконец-то попавшие в один ритм. Лунный свет падал на её руку, лежавшую на груди Дмитрия. Пальцы, ещё недавно излучавшие разрушительную энергию, способную обращать плоть в пепел, были теперь просто тёплыми, живыми пальцами женщины.
Он обнял её крепче, прижав к себе, как будто боялся, что её унесёт утренним ветром.
— Что бы ни случилось, — прошептал он в её волосы, и в его голосе не было сомнений, лишь стальная уверенность, — мы пройдём через это. Вместе.
Лидия закрыла глаза. Впервые за долгое, мучительное время внутри не было ни ярости, ни отчаяния, а лишь хрупкое, выстраданное, драгоценное спокойствие. Они заключили сделку с дьяволом. Они шли на войну, где им предстояло стать теми, кого они ненавидят. Но в эту ночь она нашла то, за что стоило бороться. Не ради мести. Не ради власти. Ради этого. Ради возможности быть просто женщиной в объятиях своего мужчины. Ради этого тихого пристанища посреди всеобщего хаоса.