Лидия резко отвернулась к окну, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на влажной коже красные, ровные полумесяцы. Не позволит этому голосу взять верх. Но она использует эту ярость — свою единственную и последнюю союзницу. Они боялись её. Боялись настолько, что пытались надеть на неё смирительную рубашку, сшитую из юридических параграфов.
— Я понимаю, это тяжело, — голос Аглаи звучал отстранённо, будто доносился из-за толстой стеклянной стены. — Но, возможно, это и к лучшему. Тебе нужен покой, Лидия. Длительное лечение. Вдали от... тех мест.
«Вдали от правды», — мысленно закончила за неё Лидия. «Вдали от возможности им отомстить».
Она смотрела на своё отражение в стекле. Бледное. Искажённое. Чужое. С глазами, в которых плескалась тьма из городских болот.
И решение пришло. Окончательное. Бесповоротное. Как удар отточенной стали по обнажённым нервам.
Она не будет бежать. Она вернётся. В самое логово змея. В Город N.
Но как? Недееспособную герцогиню не пустят на порог. Ей нужен был план. Хитрый. Изощрённый, как их собственные интриги. Нужно сделать вид, что пешка и впрямь сломана. Прекратить сопротивление. Убить в себе всё, что они так ненавидят — гордость, ярость, волю. Стать покорной оболочкой. Игрушкой, которая перестала заводиться.
Только так они ослабят хватку. Сможет дышать под их бдительными взорами. А она, в тени их презрения, будет искать. Слабые места. Ниточки, ведущие к тем, кто отдал приказ сжечь её семью дотла.
Это был чудовищный риск. Играть в немую, сломленную куклу, когда внутри всё кричит от боли. Подпустить к себе тех, кто уничтожил всё, что любила. И главное — держать в узде тот «сгусток», что мог в любой миг вырваться наружу и разрушить весь этот хрупкий, лживый фасад одним неверным движением, одним всполохом неконтролируемой ненависти.
Она глубоко вздохнула, заставив мышцы лица, обмякнуть, а плечи — ссутулиться под невидимым грузом. Она разжала пальцы, один за другим, преодолевая сопротивление собственной плоти. Она обернулась. На её лице не осталось и следа ярости — лишь пустота и покорность судьбе, выжженная, как пепелище дома.
— Аглая, — произнесла она тихо, и голос её дрогнул — не от слёз, а от чудовищного усилия воли. — Вы... вы правы. Я устала. Я не могу больше бороться.
— Она опустила голову, и этот жест дался ей труднее, чем любое сражение.
— Если Дмитрий считает, что это необходимо... Я готова вернуться. В Город N. Домой.
Аглая Коробейник смотрела на неё с безмолвным, леденящим изумлением. Она ожидала истерики, протестов, слёз. Но не этой ледяной, безжизненной капитуляции, страшной в своей неестественной тишине.
— Лидия, дорогая, ты уверена?.. — начала она, и впервые в её голосе прозвучала неуверенность.
— Я уверена, — перебила её Лидия, и в её глазах, поднятых на хозяйку дома, не было ничего, кроме выжженной, мертвенной пустыни. — Моё место теперь там. Рядом с мужем. Я... я принимаю его волю.
Она сделала первый шаг в своей новой роли. Роли безмолвной жертвы. Живого трофея, который добровольно возвращается на пыльную полку. Но под этой маской смирения, под слоем притворного пепла, уже зрела стальная, беспощадная воля мстительницы, готовой превратить свою позолоченную клетку в плацдарм для атаки.
И пока в столице Лидия, затаив дыхание, примеряла маску своей добровольной смерти, в подвальной лаборатории Города N другая маска — маска прошлого, запечатлённого в хрупких страницах и обугленном стекле, — с треском лопалась по швам, выпуская наружу тихий, безумный шёпот самой Глубины.
ГЛАВА 4: ЧУЖОЕ СЕМЯ
Воздух в комнате сгустился, стал тягучим и сладким, как испорченный мёд. Не уснула. Её вырвало из реальности и швырнуло в память, вязкую и чужую, пропитанную запахом больной плоти, горького миндаля и влажной, незнакомой плесени. Этот запах обволакивал, липнул к задней стенке глотки, и сквозь пробивался другой, знакомый до тошноты — пепел. Пепел её сгоревшего дома, вплетённый в ткань этого кошмара.
Она стояла в оранжерее-чреве. Не просто в помещении, со стеклянными стенами, а в гигантском, пульсирующем организме. Стеклянный потолок пропускал мутный, зеленоватый свет, в котором медленно плавали споры — не пылинки, а живые существа, цепляющиеся за её лицо, руки, впивающиеся в поры. Растения извивались в такт незримому ритму. Стебли, покрытые бледной, влажной змеиной кожей, по которой струилась маслянистая роса. Цветы, огромные, бархатистые чаши цвета, гниющего мяса и запёкшейся крови, с венчиками из волокнистых, похожих на нервы тычинок. Они втягивали в себя, словно лёгкие, рой слепых, жужжащих мух. Их гудение было не просто звуком — это был низкочастотный гул, входивший в резонанс с костями, заставлявший вибрировать зубы.