А за окном в ядовитом тумане, город-спрут затаил дыхание, ожидая их следующего шага. Но сейчас им было всё равно. У них была эта ночь. И этого было достаточно.
ГЛАВА 22: ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ БЕЗДНЫ
Первый луч рассвета, бледный и жидкий, как разбавленное молоко, пробился сквозь щель в тяжёлых портьерах. Он не нёс утешения — лишь холодную, беспощадную ясность наступившего дня от которого заныли не зажившие раны, и сжалось само сердце. Лидия лежала, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию Дмитрия; его рука по-прежнему покоилась на талии Лидии, тяжёлая и уверенная, вцепленная вдаже во сне. Ночью было легко забыться в тепле и страсти, в этом временном забвении, где не было ни кланов, ни «сгустков», ни мёртвых друзей. Сейчас в сером, безжалостном свете утра, реальность обрушилась на неё со всей неумолимой тяжестью принятого решения, вдавливая в матрас.
Осторожно, с усилием оторвав голову от подушки, приподнялась, стараясь не нарушить ритм его дыхания. Тело ныло, но не от ран — от непривычной близости, от сброшенных барьеров. А на душе стоял странный, неприятный смрад — смесь стыда, горького облегчения и щемящей, ноющей боли, как после тяжёлой болезни. Посмотрела на спящее лицо Дмитрия. Резкие, высеченные из гранита черты, обычно застывшие в маске холодного превосходства, сейчас смягчились, разгладились. Он выглядел почти беззащитным. Слишком человечным, чтобы быть той скалой, о которую им предстояло разбить волны заговоров.
«Сгусток» внутри неё спал, притихший, но его присутствие ощущалось физически, как глухое, давящее тепло в заживающей ране. Она помнила, как он отступил, сжался под натиском чистой, животной страсти. Это давало слабый, дрожащий росток надежды. Но также и пугало до тошноты — выходило, лишь на грани самоотречения в полном саморазрушении, она могла обрести подобие контроля над тем, что стало её сутью?
Накинула его сорочку, грубую холщовую ткань, пропитанную его запахом — холодным ветром, кожей и слабым, металлическим духом крови, — и босиком вышла в кабинет. Воздух здесь был промозглым, спёртым и неподвижным, будто не ночь, а годы провёл в затворе. Она подошла к окну и отодвинула занавес. Город просыпался, окутанный своим вечным, ядовитым маревом, в котором газовые рожки уже начинали блёкнуть. Где-то там, в лабиринте улиц и за высокими стенами, были Мать, Ворг. И труп Ричарда, который она, своими руками, оставила в сыром подземелье. Они с Дмитрием заключили сделку, скреплённую не чернилами и кровью, но плотью и общей, гнетущей тайной.
— Не рано ли? — его , хриплый от сна голос, прозвучал с порога. Стоял, опершись о косяк, в тёмных брюках и с расстёгнутой на груди рубашке. Ясный взгляд, без следов сна, и в глубине уже читалась привычная, отточенная сталь, готовая к бою.
— Не могу спать, — ответила она, не оборачиваясь, глядя на копошащиеся в тумане силуэты. — Решение принято. А уверенности нет. Будто я стою на краю пропасти и сделалав шаг, не зная, что внизу.
Дмитрий подошел и встал рядом, их плечи почти соприкасались, излучая молчаливое тепло.
— Правильных решений не существует. Есть необходимые. Мы сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить. Чтобы отомстить. Чтобы его смерть не стала просто ещё одной строчкой в чьих-то отчётах.
— А то, что произошло между нами… это тоже было необходимо? — Лидия, наконец, посмотрела на него, ища в глазах не расчёт, не политику, а простую человеческую правду.
Дмитрий нахмурился, но не от гнева, а от внутреннего усилия, будто подбирал единственно верные слова.
— Нет, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Это было… неизбежно. Как гроза после долгой, удушливой жары. Я месяцы смотрел на тебя и видел проблему, угрозу, долг. А прошлой ночью… я увидел тебя. И надеюсь, ты тоже увидела меня. Не герцога. Не солдата. Меня.
Он коснулся её руки, и его пальцы, шершавые и тёплые, обожгли кожу, передавая невысказанную уверенность.
— Это не меняет нашего плана. Но это даёт нам другую причину для его осуществления. Мы боремся не только против чего-то. Мы боремся за что-то. Теперь — за это.