Уловив это движение краем зрения, Лидия на миг оторвалась от пульсирующей, умирающей бездны. Увидела, как он оседает, безвольный и разбитый, как тряпичная кукла. И этого мига хватило. «Сгусток», почуяв брешь в её концентрации, рванулся из-под контроля с силой сорвавшейся с цепи собаки, готовый разорвать её саму. Связь задрожала, готовая лопнуть, и тогда всё пошло бы прахом.
И тогда Верея, отбросив последнего стражника, не побежала, а буквально рухнула к Дмитрию. Она не кричала, не звала. Она просто впилась пальцами в его плечо, в ткань сюртука, пытаясь вжать, вдавить в каменный пол, и её голос вырвался хриплым, надорванным, но абсолютно твёрдым шёпотом, долетевшим до Лидии сквозь гул:
— Держу... Лидия... продолжай.
Этого хватало. Не призыва, не истерики. Констатации. Приказа, отданного самой себе. Этого хватало, чтобы собрать в комок последние клочья воли, всё, что осталось от неё, от её боли и любви, и одним коротким, сокрушительным толчком, как тараном, вправить обратно в умирающее Сердце.
Звука не было. Было ощущение, будто вселенная на миг замерла, перестав дышать, остановив сердцебиение. Пульсация не прекратилась — оборвалась. Резко. Как обрывается струна. Гигантская масса на миг застыла, потом медленно, почти лениво, начала оседать, темнеть и густеть, превращаясь в безжизненную, чёрную, плотную, как смола, жижу. Свет погас. Тишина обрушилась на уши, как вата. Глубокая, оглушающая, давящая. Та тишина, которая наступает после взрыва, когда мир замирает в ожидании, рухнет ли окончательно или останется стоять, как пустая скорлупа.
Лидия, пошатываясь, сделала шаг назад. Ноги, ватные и нечувствительные, подкосились. Взгляд упал на Верею, всё ещё вцепившуюся в Дмитрия, и на его тело, лежащее слишком неподвижно. Пустота внутри, на месте «сгустка», вдруг заполнилась леденящим, животным ужасом, куда более страшным, чем любая ярость.
Она не побежала. Поползла на коленях по холодному, неровному камню, не чувствуя боли. Руки сами потянулись к его лицу. Кожа под пальцами была холодной и странно гладкой, как у восковой фигуры. Ничего. Ни трепета, ни дыхания. Только запах озона и горелой плоти.
И только когда её пальцы, уже почти онемевшие от отчаяния, коснулись его виска, она почувствовала это. Не трепет. Едва уловимое, слабое, но упорное биение, тонкую пульсацию под кожей, похожую на вибрацию порвавшейся, но всё ещё звенящей струны. И следом — короткий, прерывистый, хриплый выдох, больше похожий на стон, в котором угадывалось не имя, а просто звук, обращённый к ней.
Был жив. Разбитый. Пустой. Выжженный. Но жив.
Она подняла голову, с трудом фокусируя взгляд, затуманенный слезами и усталостью. Верея стояла на коленях, с другой стороны, руки, испачканные в крови и копоти, всё ещё сжимали его плечо. Но взгляд был прикован к огромной, почерневшей, застывшей глыбе, что несколько минут назад была сердцем мира, диктовавшим его ритм. Её лицо было серым от неподдельной усталости, а в глазах стояла пустота, столь же бездонная, как и та, что осталась на месте «сгустка».
— Конец? — собственный голос показался Лидии чужим, приглушённым, доносящимся из-под толстого слоя ваты, заглушающей всё.
Верея медленно, с нечеловеческим усилием перевела на неё взгляд. Её губы дрогнули, но не для улыбки. Не для чего бы то ни было.
— Нет, — её голос был хриплым и безжизненным, как скрежет камня. — Это только начало. Начало конца. Теперь... придётся разбирать завалы. Всё. До последнего камня.
Лидия обхватила плечи Дмитрия, ощущая под ладонями слабую, но неумолимую работу его лёгких, его упрямое, выстраданное биение сердца. Это был единственный ритм, который имел смысл в новом, беззвучном, обугленном мире.
— Ладно, — сказала она, и это короткое, простое слово прозвучало не как покорность судьбе, а как тяжёлый, отлитый из стали и пепла обет. — Разберём.
В этих двух словах не было ни пафоса, ни надежды. Лишь тяжёлое, как глыба, принятие бесконечной, чёрной работы впереди. И вся невероятная тяжесть ответственности за мир, который они только что убили, и за тот, что теперь предстояло построить на его развалинах. Из пепла, стали, крови и этой оглушительной, всепоглощающей тишины.