Её пальцы вдруг судорожно, с силой впились в край пергамента, сминая его. Костяшки побелели. Казалось, ещё мгновение — и бумага порвётся с сухим шелестом.
— А архивы... — её голос внезапно сорвался, став хриплым и надломленным, выдав всю сокрушительную боль, которую она так отчаянно пыталась сдержать. Она с силой, почти с рыданием, сглотнула, пытаясь вернуть себе контроль
— Архивы... теперь в моём полном распоряжении.
Лидия, затаив дыхание, смотрела на подругу. Она видела не политика, одержавшего верх, а измождённую, истерзанную горем женщину, стоящую на краю пропасти. На лице Вереи застыла маска ледяного, нечеловеческого спокойствия, но всё тело было напряжено до дрожи, а в уголках глаз собрались непролитые, выжженные изнутри слёзы, которые она отказывалась себе позволить.
— Вера... — осторожно, почти беззвучно, позвала Лидия, делая шаг вперёд.
Верея резко, как ужаленная, подняла на неё взгляд. И в её глазах, обычно таких ясных и аналитичны, бушевала настоящая, неконтролируемая буря — не гнева, а безумной, всепоглощающей одержимости. Это был не свет надежды, а мрачное, выжигающее душу пламя, единственное, что не давало рассыпаться в прах.
— Там есть разделы... — её слова прозвучали как заклинание, как мантра, которую она твердила себе, чтобы не сойти с ума. — О которых не знают даже Старейшины. Теории... гипотезы, от которых волосы встают дыбом... — Она снова посмотрела на бумаги, и её рука легла на них раскрытой ладонью, словно пытаясь почувствовать сквозь толщу пергамента остаточное тепло руки, которая их исписала. — О восстановлении материи. О возвращении сущности, стёртой из реальности.
Она замолчала, и её грудь тяжело, прерывисто задышала. Голос, когда она снова заговорила, был уже не хриплым, а тонким, почти детским, полным непереносимой, обнажённой боли.
— Григория... — это имя вырвалось у неё с таким надрывом, что, казалось, рвёт саму ткань тишины в комнате. — Не просто убили. Они... они стёрли его. Уничтожили сам его след в мироздании. Как будто его и не было вовсе.
Она снова сглотнула ком в горле, её пальцы разжались и снова сомкнулись, уже не сминая, а с нежностью, с отчаянием обнимая край листа.
— Но если я найду... смогу понять, как они это делали... — в глазах, налитых слезами, которые так и не текли, вспыхнула отчаянная, почти безумная искра. — Возможно... я смогу обратить это вспять. Найти его. Вернуть.
В этих словах не было рациональности учёного. Была лишь агония влюблённой женщины, цепляющейся за последнюю, самую призрачную и опасную соломинку в океане отчаяния. Она предлагала сразиться с самой механикой мироздания, бросить вызов небытию — и всё ради того, чтобы вновь услышать скрип его пера о бумаге и увидеть, как он поправляет очки, уткнувшись в свои бесконечные расчёты.
***
На следующий день карета с гербом Бродских остановилась у подъезда родового особняка. Дмитрий, всё ещё опираясь на трость, сам подал руку Лидии, помогая ей выйти. Он восстановил связь с тётушками — не из сентиментальности, а из трезвой, холодной политики. Но условие было одним, и неизменным: они должны были принять Лидию. Как свою.
Их встретили в той же столовой с тёмным дубом и портретами предков. Лилит и Лилибет сидели за столом, их лица — всё те же маски из жёлтой, старой слоновой кости. Но в их позах, в опущенных плечах, читалась утомлённость, конец долгой войны.
— Племянник, — начала Лилит, и её голос потерял былую, сиропную сладость, стал простым и усталым. — Мы... признаём твою супругу. — Эти слова дались ей с видимым трудом, будто она глотала осколки. — Мы всегда... исполняли свой долг перед родом. После кончины твоих родителей... на нас легла тяжкая ноша. Забота о тебе, о наследии, о репутации.
Сделала паузу, и в воздухе повисло невысказанное, тяжёлое напряжение.
— Но теперь... я прошу тебя об одной милости. — Голос Лилит дрогнул, в нём впервые зазвучала неуверенность. — Я прошу разрешения на брак. Я... давно веду тайную связь. Но долг, традиции, условности... — её взгляд, старый и усталый, встретился со взглядом Дмитрия, и в нём была тень былой гордости и робкая, почти неслышная надежда, — теперь, если ты, как глава рода, позволишь, я хочу прожить остаток своих дней с тем, кого люблю.
В столовой воцарилась гробовая тишина. Лилибет, сидевшая рядом, не проронила ни звука, уставившись в свои сложенные руки.