Её правая рука. Пальцы онемели, стали чужими, свинцово-тяжёлыми, неживыми. С ужасом смотрела на свою кисть, и сквозь кожу, на миг, проступил тот самый перламутрово-чешуйчатый узор. Он был тусклым, но ясным, будто её плоть на мгновение стала пергаментом, на котором проявилась скрытая надпись. Узор пульсировал в такт бешеному сердцу и погас. Чувство вернулось внезапной, противной волной — не просто мурашки, а ощущение, будто под кожей шевельнулись, закопошились крошечные, нитевидные корни.
Цена правды. Чем глубже вскрываешь прошлое, тем больше ОНО просыпается. Плата не в крови. Плата — во плоти. В моей плоти.
Она подняла дрожащие, послушные вновь руки и прижала ладони к низу живота. Туда, где всегда, с самого детства, таилась странная, ледяная пустота. Теперь она знала. Это была не пустота.
Это была инородная жизнь. Посаженое семя. Мост.
Её боль. Её ярость. Её «проклятие». Её «тёмный сгусток». Не ошибка. Неслучайность. Нетрагическая игра судьбы.
Запланированный эксперимент.
«Благодатная почва» — её мать, Ольга, сломленная игрушка.
«Дичка» — чужеродная, древняя сущность Старших, пришедшая из болот.
«Благородное дерево» — род Штокманов, их человечность, их жизненная сила, ставшая каркасом, питательной средой.
Тёмный сгусток внутри неё не был болезнью. Он был семенем. Тем самым, что мужчина влил в её мать.
Она не жертва обстоятельств. Она орудие. Созданное, С самого начала.
И теперь, с леденящим душу спокойствием, ей предстояло решить, в чьи руки это орудие в итоге попадёт, и не повернуть ли отточенное лезвие против самих кузнецов.
***
Воздух в подвальной лаборатории Григория был густым, как непроходимый бульон, сваренный из пыли веков, едких химических реактивов, озона от магических контуров и тяжёлого, липкого страха, который оседал на всём, как сажа. Дневник Ольги Витальевны лежал на чёрном бархате, разложенный, как на анатомическом столе. Рядом, в идеальной, зловещей стерильности, стояла пробирка с осколком стёкла — как шрам на коже мира, застыл тот самый чешуйчатый узор.
Верея перелистывала хрупкие, пожелтевшие страницы, её пальцы в белых перчатках едва касались бумаги, будто боялись осквернить или разрушить последнюю святыню. Сначала — девичье, наивное отчаяние, знакомое ей по собственному опыту жизни в «золотой клетке». «Сегодня видел его… Алексея… Взгляд — каменный гроб. Я приданое к его амбициям. Мать говорит:
«Счастье. Но разве счастье должно пахнуть пылью и воском?»
Потом — едва заметный сдвиг. Появление другого имени, вползающего в текст, как ядовитая змея.
«Сегодня был доктор Ворг. Снова. Пришёл проведать «здоровье молодой хозяйки». Его визиты участились с тех пор, как я… забеременела. Приносит свои микстуры «для укрепления духа и крови». От них во рту остаётся вкус меди и полыни и, кажется, будто песок на языке. Говорит, это необходимо для… благополучного исхода. Его глаза… плоские, как у дохлой рыбы. Смотрит не на тебя, а сквозь, будто ищет что-то внутри, за костями.»
— Ворг, — имя сорвалось с её губ сдавленным шёпотом, разорвав гулкую тишину подвала. — Григорий. Ты слышал когда-нибудь такое имя?
Григорий, склонившийся над окуляром сложного оптического прибора, медленно, будто скрипя всеми суставами, выпрямился. Он снял очки, и его глаза, уставшие и воспалённые, казались голыми, беззащитными. Платок, который он поднял, чтобы протереть линзы, был испачкан сажей, окислами и чем-то тёмно-бурым, похожим на засохшую кровь.
— Ворг? — Он повторил имя, перекатывая его на языке, как незнакомый минерал. — Нет. Ни в архивах, ни в городских реестрах. Имя… оно нарочито чуждо. Режет слух. Почти как прозвище. Или… родовое имя, из тех, что не афишируют.
— Он был частым гостем. Приходил именно к Ольге. Не к Алексею. Будто… наблюдал за ней. И, судя по всему, — Верея провела пальцем по строчкам, — он был плотью от плоти их круга. Из самого сердца Старшего Света.
Она продолжила читать вслух, но её голос сжимался, становился тише, глуше, стремясь к беззвучию, будто слова на бумаге были слишком страшны, чтобы произносить их в полный голос.
«Разговаривала с Анной Петровной Бродской на светском приёме. Спросила невзначай, между делом, о докторе Ворге. Она вся затрепетала, побледнела, будто я произнесла самое ужасное ругательство. Сказала, что он «старая кровь», потомственный врач их круга, занимается «особой практикой». Что его интересуют только… «достойные пациенты». Я спросила: что это значит? Она лишь усмехнулась своей влажной, холодной, рыбьей улыбкой и сказала: «Те, в чьих жилах течёт не только простая вода, дорогая». После этого разговора мне стало ещё хуже. Я будто прикоснулась к чему-то грязному и липкому».