А уничтожение нас с вами, оно началось в пору — с времен Петра Первого и до сего дня. Мы всё пережили, мы только поднялись в своем могуществе — в 17 году революция. Нашли Ильича со своей компанией, немцы нам его принесли — и пошло уничтожение. Ну, думали мы, ладно, раскулачили нас, сослали. Одна Украина отдала за три года с 29-го—6 миллионов умерших не в блокаду от голода, а когда продотряд, «чоновцы» приходили и всё до последнего зерна, с пулеметами, со штыками отбирали. Все это народное, все — на Москву. Они и спровоцировали тот страшный голод в Поволжье в 20-х годах, чтобы ободрать, снять наши иконы. Вы видите кинохроники — якобы на помощь голодающим. Никто из наших прабабушек ничего не получили, все шло напрямую на Запад, в Германию. А мы с вами — эшелонами в лагеря, и тысячами в землю. Центрально-Чернозёмная область — она дала три миллиона погибших не в блокаду, не в войну, а в мирное время. Когда при моей памяти храмы были засыпаны рожью, пшеницей — а они: «всё, хлеба нет». Ис-кусст-венно. А цель, какая? Нас изничтожить. Думали — ладно, мы победители, война окончилась, уж теперь-то заживем… Приходили в блиндажи в разрушенных деревнях, где немцы отсиживались в обороне. Тот же народ, тот же победитель приходил, его встречали запаршивленные детишки-ребятишки, а на границах у победителя снимали какой-то платочек, какую-то пуговку, какую-то игрушечку которую он нес детям своим — нельзя. Стоял СМЕРШ. Они все это отбирали, даже пластинки Лещенко Петра, заграничные с яростью разбивались СМЕРШЕМ. Нельзя было.
И вот нас по сей день и уничтожают. Это по телу, а по душе? Правы сектанты, это их — не трогать, они — свободные люди, мы подписали Хельсинское соглашение о правах человека. Права правами, а вера верою. Так почему же они? Мы их не звали к себе в наставники, к себе в учителя мы их не просили, а почему им дано право ходить по домам, талдыча своей листовкой, кричать, что ты не знаешь Бога, ты не так молишься. Кто тебе дал право лезть в мою душу-то? Кто дал право? Нет, их не тронь, сейчас же весь запад расшумится, разорется, раскричится, раскудахтается, что в России нет прав человека. Новодворская быстренько соберет демонстрацию в Москве у памятника Пушкина. Вернемся к правоверным — у них свои праздники, вы их не трогайте, они имеют права по своей мусульманской вере защищать свои права. А россиянин? Даже в Конституции написано — ты не русский, а гражданин Российской Федерации. Так? нет? А какой я гражданин Российской Федерации? Я хочу, чтобы у меня было написано — «я — русский», и так и писали, и чтоб я этим званием гордился и вы вместе со мной. Мусульмане — так у них все строго, у них написано, из-за платков — шум, не будем фотографироваться без платков на паспорт.
Вот я немножко вам показал, поделился горьким взглядом на то, чем мы живем сегодня. Очень горько, очень больно становится за державу-то нашу. А что дальше? Как будут ваши дети, наши внуки жить? Какой-то там жид, узбек, азербайджанец захватит мой корабль, мое озеро, море Каспийское, а там братцы — китайцы. И все это виноваты мы. Мы сами будем себя винить. Когда мы потеряли Бога, когда мы забыли Бога, когда мы отошли от Бога — мы всецело предали себя своему гордому человеческому «я». «Я хочу, это мне надо, а Бог — ладно, может его и нетути, может быть, так сказать, еще подождет меня вразумлять». Забывая о том, что трагедия двадцатого века оказывается, ничему не научила нас, россиян. Что мы отдали 100 миллионов, за войну 40 и 60 миллионов в репрессиях — ничему не научила нас эта трагедия. И мы считаем — давайте заниматься наркотиками, продавать паленую водку, продавать в наших киосках-магазинах какой-то фальшивый табак. Все это можно. Русские, что ж вы делаете? На чью мельницу мы льем воду? И почему мы не поднимем свой голос в защиту наших прав? Прав русского православного христианина, наших прав. А права есть — мы не хотим ими пользоваться. Куда уж мы так, стариканы оголтелые, идем защищать Зюганова, с плакатами стоим, Лимонова защищаем — даешь левую партию? И идут, смотрю, (Слава Богу, вас нет) — одни старики, люди, обезумевшие от времени и сами не знающие, что им надо в жизни. Бога нет в их сердцах, особенно в этих разболтанных женщинах. Вы видите, как они стоят: куртка нараспашку, беззубый рот, один зуб торчит как у бабы-яги — и вот мои права она качает. «Ты иди в Храм, помолись» — скажи ей это, она тебя сразу растопчет. Вот трагическая картина наших дней, нашего времени. И я к вам обращаюсь и буду обращаться, чтобы наша крепкая община православных христиан нашего храма, чтобы мы твердо шли дорогой жизни, защищая, где бы не были свое звание: «я — христианка, я — христианин». Силы Божии в немощи совершаются. Нас мало, но мы обязаны это защищать. Мы обязаны все это говорить. Я беру из своей жизни, и если бы я после войны сразу не пошел учиться, не защищал бы свою веру один на 10 тысяч — я бы не был вместе с вами. Я говорю: «Я верю в Бога, я иду в Храм Божий, я иду с Храма Божьего, а ваши сказки, басни, веселья — мне это не надо».