И невольно от этого скорбного печального Евангельского Благовестия мне хочется перебросить мост веры, надежды и радости на ваше скорбящее материнское сердце. Сколько сегодня проливается страшных слез материнских, сколько видят наши глаза, как беспутно, как по-молодецки, как, прожигая молодость, гибнут наши дети, надежда, утешение, помощь в старости нам, родителям, особенно матерям. Сегодня, как никогда, смотря на те события жизни нашего общества, мы видим — как жестоко, цинично расправляются с вами, матерями, ваши сыновья, ваши дети. Давай деньги на модные одежды, давай деньги на игральные автоматы, давай деньги на наркотики, давай мне жилье — безвременно женился, все давай, давай, давай и давай. Я знаю, в это страшное время насилия над матерью, сколько она проливает слез, сколько раз в ее сердце возносился вопль ее слов: «За что, Господи? Почему так это случилось, ведь мы»… Надеялась она, проводя бессонные ночи у кроватки болящего своего сына, она верила, что он вырастет. Я видел, как священник, часто и вижу с какими воплями, с какими слезами провожают 15-18-12 летнего своего сына на круг сия земли, сколько видно отчаяния, сколько видно неверия, сколько проклятий за то, что он умер. И мне говорят о том, что — какой он был хороший, какой он был пригожий, что думала я, что он будет мне утешением, помощь в старости.
— Думала…? А почему она не оглянулась вокруг, на нашу современную жизнь, как гибнут матери под напором своих же, таких же молодых детей, сыновей, как они гибнут? И грабят, и выгоняют, почему не видит она трагедии людей окружающих, таких же матерей, как и она? Они носят не временные страдания от зла своих детей, а вечные — пока Господь не призовет их к себе. Не учатся. Мы не учимся на ошибках окружающих, мы не всматриваемся в ту жизнь, которая совершается вокруг нас. Мы, уткнувшись в свое личное горе, не видим горя людей окружающих. Поймите правильно — вот вам пример. Сыну за 30 лет, он заболел, болеет, я спрашиваю:
— Мама, ты как к Богу-то относишься? В церковь-то ходишь?
— Захожу.
— Ну, а сынок-то твой больной он заходил в церковь?
— Заходил.
— А как заходил-то?
Ну, как и все сегодня, наша российская молодежь, пришел, посмотрел раз в году на Пасху и пошел дальше. Заходил… И когда Господь посещает этот дом своей скорбью, чтобы они обратились к Богу, осознали, поняли, что без Бога нельзя жить, тем более в это злое, жестокое время нашего человекоубийства, нельзя, поймите правильно, нельзя жить без Бога — начинаются оправдания: «Ну, понимаете. Ну, знаете. То времени не было, то не собраться». Но с Богом не торгуются. И вы не хотите ловить миг того счастья житейского, что ценой своих страданий, вы обязаны привести своих детей к Богу, к Богу. Не потакать их страстям, не потакать их желаниям, тому, что «я хочу, ты обязана, ты должна меня содержать» — великовозрастных своих сыновей и дочерей. А они не думают о том, есть ли возможность? Есть ли условия и здоровье этим матерям, пережившим, Слава Богу, не ту войну, а послевоенное бытие?
Сегодня в нашей жизни все не складывается так, как хотелось бы. Нет работы, близкие предают, семья под натиском страстей рушится, потому что никто не хочет уступать, никто не хочет потесниться своим гордым «я» во имя детей. С какой радостью, с каким самодовольством, прожив 30 лет в семье, он уходит, и нашел новое счастье, новую жизнь, новую жену. А дети? Как они страдают? Забыл о том, что, идя на чужих детей, а своего распинаешь, своего предаешь? Во имя чего? Есть временное благополучие, временное — ой, как Бог грохнет, ой, как счастье рухнет и придавит тех, кто предал семью. И невольно, я знаю, это горе большое, жена бывшая его не пошла в церковь, не пошла к Богу, а бегом от Него в бутылку, и — «я заливаю свое горе». Забывая о том, что русским женщинам все спиртное противопоказано, убиваются все добрые качества, все клетки, бактерии, молекулы, которые находятся в теле человека, а точнее убивается душа. Так почему же вам, матери, не прийти к Богу? Что вам мешает быть с Богом? Почему вы, оглянувшись вокруг, не желаете спросить, обратиться и поучиться у нас, христиан? У христианских русских матерей много скорби — и она всегда искала утешение в Храме, пред образом Спасителя, перед иконами, а не в водке, не в гульбищах. Почему не прийти? Что, не знает в это время кому нести печаль свою? Где ее положить, у каких Ног? А потом начинаются проклятия, «а мне Бог не помог, я была с Богом». Я спрашиваю: «А как же ты была?» А как все-свечку воткнули, я бегу, бегу, не знаю почему, не знаю от кого. Почему вы не видите, как я у Чаши Жизни говорю: «подумайте, сходите»? Почему нет яркой жизни во Христе? Почему нет яркого ощущения обращения к Богу? Почему вы ищете утопить свою скорбь, когда Бог рядом с нами? Зачем? Что до нас матери русские так не жили? У них были свои скорби, были свои переживания, свои страдания были, почему же они нам указали пример — вот путь к Храму, дорога к Храму, дорога к молитве.