- Почему ты продал установку?
- Ну, - процедил Ласси сквозь зубы, - она все равно сломалась, а у племянницы была свадьба.
Ван Роширен вдруг подпрыгнул и ткнул в него пальцем:
- Кому лжешь?! - заорал он. - Не мне лжешь, а Богу!
Что он делает? Это же племянник полковника, это же его, ван Роширена, шанс!
- Почему ты остался без установки?
Ласси вскочил со стула, отпихнул проповедника и выбежал в коридор. Через мгновенье за окнами взвизгнули колеса сорвавшегося с места автомобиля. Между прочим, моего автомобиля.
Я схватился за. голову и стал орать на этого блаженного. Я орал долго, и он мне не мешал. Я остановился только тогда, когда под окнами опять заскрипели шины. Кого еще принесла нелегкая?
Дверь распахнулась - это вернулся Ласси.
- Я тут покатался, - сказал Ласси, - и решил рассказать, почему я остался без поливальной установки.
Он уселся на крашеной циновке, подгреб под себя ноги, оглядел меня как-то странно, как покупатель оглядывает связанного гуся на базаре, и начал:
- Как вы знаете, мой дядя старался не ссориться с землянами, а я их до крайности не любил, и из-за этого меня в прошлом году вышибли из первой пятерки. Вскоре объявили о решении арбитражной комиссии, и мне показалось досадным, что меня не будет в официально признанном правительстве и что мы опять будем рубить друг другу головы на потеху телевизорам, а компания будет только снимать сливки.
Я сильно поссорился с дядей, но у меня осталось много верных мне людей. И вот они стороной узнают, что мой сосед, Рональд Денисон, большая шишка в компании и разработчик ихнего "Павиана", просто так, бесясь с жиру, покупает новую водоустановку, а старую ставит в сарай.
Тогда мы составили план. Я тихо продаю свою установку. Потом, в рабочие дни, когда Денисона на ферме нет, вывожу его установку и ставлю себе. Денисон поднимает шум. А я: "Да он продал мне эту установку! А то с чего бы ему покупать вторую? Вот и документы!" А документы о продаже один человек уже подделал.
Кое-кому из моих людей это не понравилось, но я сказал: "Какая разница? Все равно он вор, украл нашу землю. Все они воры, не один позарится на чужое добро, так другой. Сам мошенник, а меня же будет обвинять в грабеже!"
Ласси откинулся к стене и равнодушно продолжал:
- С тех пор, как прежний владелец этой фермы, человек из Движения, усыновил меня, у меня были очень хорощие документы, и никто не мог заподозрить во мне Исана Красивые Глаза. Мы рассчитывали так: пресса поднимает ужасный шум. Компания грозится послать за установкой своих людей. Мы сжигаем свою ферму и говорим, что это - результат нападения фермеров-землян. Кстати, поэтому ферма была в таком запустении, когда Денисон увидел ее в первый раз. Ей оставалось стоять полмесяца.
А вскоре мы в отместку должны были напасть на ферму Денисона.
- Пустую или с людьми? - спросил ван Роширен.
- С людьми, - спокойно ответил Ласси. - После такого нападения земляне вынуждены были бы ввязаться в бой. Компании пришлось бы воевать с моим дядей, а дяде - с компанией. Это было бы лучше, если бы лишняя тысяча асаиссцев умерла хорошей смертью, чем если бы все наши фермеры стали бы крепостными компании.
Ласси усмехнулся.
- Так что сам понимаешь, Рон, - когда ты явился на ферму и предложил установку в подарок, я было решил, что тебе донесли о нашем плане, и перепорол всех своих людей, А когда я понял, что твой подарок от чистого сердца, я решил, что поживу на ферме подольше, чем месяц.
Я сидел, как заяц, с которого содрали шкурку. Я представил свою сожженную ферму и в этой сожженной ферме - Дена и Агнес. "Господи, подумал я, - неужели это ты подсказал мне подарить эту вонючую лейку?" А потом я поглядел на Ласси и подумал: как же нам быть теперь с нашей дружбой? Как я буду дружить с человеком, который хотел убить мою жену и сына и не убить даже, а сначала... Какого дьявола этот ван Роширен полез, со своим дурацким вопросом?
- Так что же, - сказал Ласси, - нам делать?
Он не смотрел на меня, и я не смотрел на него.
- Завтра, - ответил ван Роширен, - я проповедую у Облачного храма: вы должны оба быть там и рассказать людям все, как вы рассказали мне, - и о том, господин Ласси, что вы хотели сделать с Денисоном, и о том, господин Денисон, как Господь вас спас через ваш собственный выбор.
Что ж? На следующее утро мы погрузились в машину и поехали. Я вел машину, а Ласси сидел рядом и дремал от усталости. На шею, в знак покаяния, он повесил веревку, довольно грязную, и снять ее отказался.
Трое людей его остались в своей вчерашней одежде, только автоматы, по-моему, убрали под сиденье.
Столица страны бежала мимо нас, праздничная и умытая. Мы миновали трехэтажное министерство внутренних дел, с двумя нижними каменными этажами и верхним деревянным. В палисадничке министерства копошились розовые свинки, стадо гусей успешно перешло дорогу на красный свет.
Что ж, покаяние так покаяние! Я представлял себе, что будет сегодня с газетами. Это раньше называлось публичной исповедью, а теперь это называется сенсацией дня. Матерый террорист, племянник полковника, стоит перед Христом с веревкой на шее...
Я свернул на проспект Единорога: вдалеке за рекой мелькнуло шестнадцатиэтажное здание компании и витые, как улитки, верхушки павильонов Облачного храма. По мосту к храму спешил народ.
Справа потянулась белая стена, огораживавшая дворец Президента. В конце стены, за позолоченной загородочкой, украшенной узором в виде бьющих передними лапами в воздухе львов, возвышалась статуя Президента. У ног статуи стояла мисочка с кислым молоком. Перед статуей маялся десяток солдатиков.
Ласси положил мне руку на плечо и подмигнул. В этот миг солдатики повернулись к нам боком и замерли, как игрушка, у которой кончился завод. Тревожно взблеснула мигалка, и поперек проспекта на. нас вылетел кортеж с машиной Президента.
Черт побери! Ван Роширен не сказал нам, что Президент тоже будет на проповеди! Каяться при августейшей роже - так мы не договаривались!
Но в этот миг президентский лимузин запел тормозами и ушел вбок. Сопровождавшие его мотоциклисты схватились за автоматы. "Поворачивай!" закричал Ласси. Один из мотоциклистов бросил мне под машину гранату, и машина перекатилась через нее раньше, чем она разорвалась. Я повернул руль вправо и перескочил через какую-то канавку. Фигурная решеточка, ограждавшая статую отца отечества, разлетелась в куски, солдатики брызнули кто куда. Я развернулся и нажал на газ. Стекло сзади запело и раскололось, вдалеке гнусно запели сирены, а трое на заднем сиденье выхватили автоматы и начали весело отстреливаться.
Впоследствии я сообразил, что нам следовало оставить тех троих, что сидели на заднем сиденье, у ван Рошцрена. Потому что хотя я их рож и не знал, в охране Президента их знали наверняка; и что, скажите, должен думать гвардеец, если он сопровождает Президента к Облачному храму, а им наискосок выезжает машина с тремя известными террористами-смертниками на заднем сиденье?
Скажем прямо, мне даже не в чем особенно было обвинять гвардейцев, потому что им очень трудно было предположить, что террористы едут к Облачному храму на публичную исповедь перед народом и журналистами.
Но все это я сообразил потом. А тогда я вел машину и ни о чем особенно не размышлял. Помнится, я умолял Ласси лечь на пол. Нас преследовали, и те трое отстреливались, как умели. А так как они это хорошо умели - это-то и была их профессия, - то через полчаса они застрелили последнего мотоциклиста.
В воздух поднялись вертолеты, но я уже свернул в узкие улочки торговой части города, где вторые этажи нависали над мостовыми, словно шляпки гриба, и где с воздуха разглядеть было ничего невозможно. После этого я проехал разрушенным водостоком. Там мы бросили машину, забрали из нее вещи, приглядели у обочины грузовичок, вынули из грузовичка стекло, залезли внутрь и поехали от греха подальше. Нам удалось выбраться из города еще до того, как полиция перекрыла все дороги.