Когда, оформив банковскую ссуду, я через пару дней вернулся из Парижа, оказалось, что Жаннин забрала маму домой намного раньше положенного срока. Мама все время плакала! Вся эта ненависть и презрение куассонцев выплеснулись на маму за те несколько дней, какие она провела в местной больнице.
— Сынок, — сказала она мне сквозь слезы, — прости! Это я виновата: Только я! Я хотела, чтобы у тебя была нормальная семья, потому что думала, что вот-вот умру, а я все живу и живу! Поклянись, что сделаешь то, о чем сейчас попрошу.
Мне стало страшно.
— Мамочка, пожалуйста, живи! И не вздумай меня просить о чем-то таком, что… — Я вздрогнул — она рассмеялась!
— Глупый! Я сейчас хочу жить, хочу как никогда раньше! Я должна все исправить. Но мое сердце износилось и мне нужно новое! Поклянись, что ты достанешь его мне.
— Хорошо, мама. — Я испытал облегчение.
— Нет, поклянись! Возьми Библию и поклянись на ней.
И я поклялся на Библии. Я потом много раз думал, что надо было сразу сказать «клянусь», а не просто «хорошо». Хотя, положа руку на сердце, я не настолько религиозен и был готов нарушить даже такую клятву, когда после первого же обследования стало ясно, что маме просто-напросто не перенести подобную операцию. Мы уговаривали ее все, и Бертрав. Но она как обычно сказала:
— Вы же знаете, какое у меня сердце. Вовсе не исключено, что я просто раньше умру, чем дождусь сердца донора.
В очередь на донорское сердце ее тоже не хотели ставить, но и врачей она убедила тем же доводом. Но она дождалась! Кардиохирург отговаривал ее даже перед самой операцией, но она стояла на своем и заявила, что готова подписать любые бумаги, чтобы не обвинили хирурга, если что, потому что абсолютно уверена, что выдержит и проживет еще долго. Бумаги принесли. Хирург смотрел, как она их подписывает, а потом сказал:
— Мадам, вы сами подписали свой смертный приговор.
Мама рассмеялась…
— Операция сожрала последние деньги, — помолчав, продолжил Марк. — Я должен всем: отцу, дедушке, Бетраву, не говоря уже о банке — имение пришлось закладывать второй раз. Надо было тогда еще продать!
— Виноградники перестали давать урожай?
— Да прекрасный был урожай! Только я не смог его продать. В последний момент выяснилось, что кроме лицензии я должен был заново регистрировать этикетки. А они были все уже наклеены. Оптовик отказался. Ну не успевал я их к сроку переоформить, отпечатать и наклеить второй раз! Опять неустойка. Хорошо хоть вино я ему до этого не отправлял, а то бы опять его лишился. Бутылок полный подвал! С неправильными этикетками…
— Вы так их и не переоформили? Он махнул рукой.
— К черту! Продам имение вместе с этим вином. Пусть новый хозяин сам и разбирается.
— А ваши родственники не хотят вам помочь?
— Боже! — Марк схватился за голову. — Неужели вы до сих пор не поняли, что в Бон-Авиро вложены все деньги всей моей семьи! Вплоть до Бетрава. А у него есть и своя семья. А вся моя семья уже два с лишним года пытается заниматься виноделием. Но никто из нас не умеет! Все наши потуги только быстро довели Бон-Авиро до разорения. И нас — тоже… Мы горожане, а чтобы заниматься вином, нужно…
— Простите, что перебиваю, но ведь именно эту черту хотела исправить в вас ваша мама? И выгнала отсюда вторую семью своего мужа, желая изменить общественное мнение?
— С чего вы взяли?
— Иначе бы за ней ухаживала не Лола, а кто-нибудь из ваших сложносочиненных родственников. И вы бы сейчас тоже не пребывали в таком одиноком отчаянии.
— Вы правы, но лишь наполовину. Мама никого не выгоняла, она просто попросила. Она всегда любила всех, и все ее любили, поэтому никто не стал спорить. Все уехали. Мы ездили к ним Париж, а они сюда больше не приезжали.
— Даже на похороны?
— Маму похоронили в Париже. Рядом со всеми Дени. Маме на этом кладбище очень нравилось, и она всегда говорила, что ей тоже хотелось бы лечь там.
— Что ж, ваша мама явно чувствовала, что имение обречено, и ей хотелось быть похороненной в Париже. Поближе к вам.
Он ударил кулаком по столу и вскочил.