Еще одним предметом, вызвавшим пристальный интерес осматривающих квартиру (правда это было уже позже: во второй половине дня — после опроса свидетелей), был замок на двери, ведущей в комнату Калерии. Один из криминалистов даже отвинтил его, а затем, сняв с двери и распотрошив, долго рассматривал в лупу его железные внутренности под яркой настольной лампой, зажженной им несмотря на нормальное солнечное освещение комнаты. Однако и здесь, похоже, милиции не повезло. Замок был установлен на место, и возившийся с ним доложил своему начальнику, что всё чисто, никаких следов.
К двум часам дня с обысками было покончено, и следственная группа почти в полном составе отбыла на обед. На месте остались только двое сотрудников: один, устроившись за жигуновским столом, писал какие-то бумажки, а другой и вовсе без дела слонялся по квартире, чуть ли не каждые десять минут выходя на крылечко покурить. Жильцов предупредили, чтобы они никуда не уходили, так как после обеда следователь будет еще с ними разговаривать. При этом Антону, по его просьбе, было разрешено ненадолго отлучиться в магазин, чтобы купить какой-нибудь еды. Этим походом за продуктами он воспользовался и для того, чтобы позвонить в свой музей и на работу Калерии — предупредить о вынужденном прогуле. Виктор, перехватив его на выходе, попросил заодно купить ему хлеба и бутылочку красненького: «В долг, — несколько смущаясь, объяснил он, — я завтра же отдам — за мной не заржавеет, ты же знаешь».
После обеда вернулись только двое: сам майор и еще один сотрудник в штатском. Они официально, под протокол допросили всех свидетелей по очереди, каждого в своей комнате. Опять дотошно выясняли, кто кого когда видел? где были свидетели? что они слышали? не было ли ночью какого-то шума или криков? и так до бесконечности. Очень заинтересовал следователя эпизод с Витиной ночевкой в коридоре, и этому не приходится удивляться. Когда он пришел? в каком состоянии? как именно лежал? не вставал ли ночью? ходил ли кто-то мимо него? зачем он пошел к Жигунову? — можно себе представить, каково было Виктору отвечать на такие ранящие его самолюбие вопросы, понимая, что о том же будут спрашивать соседей, и потому не решаясь далеко уклоняться от истины (в довершение всего у него поинтересовались, не состоит ли он на наркологическом учете и сколько раз он попадал в вытрезвитель). Кроме того много вопросов касалось поведения Жигуновых в быту, их взаимоотношений с соседями, круга их знакомств, посещений друзьями и родственниками, возможного наличия у них врагов и недругов. Об отношениях Жигунова и его жены с кем-то за пределами квартиры, не считая упоминания о посещавших их друзьях-преферансистах (и об этом я уже писал), соседи мало что знали, и прицепиться здесь было не к чему, но Калерия всё же вспомнила, что у нее где-то должен быть адрес племянницы Веры Игнатьевны — когда-то по просьбе соседки Калерия вязала ей кофточку и высылала бандеролью на этот адрес. Листочек с адресом был разыскан, и майор сказал, что оповещение родственников о случившемся они берут на себя — Калерии не надо об этом беспокоиться.
Все эти беседы — с уточнениями, разъяснениями, возвращениями к уже сказанному — шли долго и закончились только к шести часам вечера. К этому времени не только свидетели уже вымотались — чудненький у них денек выдался! — но сам следователь, вероятно, исчерпал свой трудовой энтузиазм. Протоколы были подписаны, жигуновскую дверь закрыли на замок, опечатали, и остатки следственной группы отбыли в только им одним известном направлении. Вероятно, поехали домой на заслуженный отдых, но не исключено, что им в тот день еще предстояло какое-нибудь совещание, отчет перед начальством о проделанной работе, согласование планов на следующий день, сбор оперативной информации, поступающей к ним по специфическим тайным каналам, или еще какие-то неотложные дела. Признаюсь, я очень плохо представляю, чем занимается милиция в подобных случаях, и все мои домыслы и предположения основываются исключительно на нескольких прочитанных мною романах о сложном и благородном труде советских органов правопорядка.