Во-вторых, поразмыслив и пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что убийца — кем бы он ни был, — не планировал своего преступления загодя, до встречи с Жигуновым. Об этом говорил тот факт, что преступник воспользовался в качестве орудий убийства теми предметами, которые оказались под руками — он взял их на месте преступления, а не принес их с собой. Следовательно, он не предполагал заранее, что они ему понадобятся. Правда, подумав еще немножко, я вынужден был признать, что мои умозаключения не столь уж и безупречны — могло быть и иначе. Можно ведь предположить, что преступник бывал до того в комнате Жигуновых и знал, что на серванте стоит футляр с бритвами. Этот ход мысли казался еще более вероятным, если учесть, что Жигунов, скорее всего, был знаком со своим убийцей: во всяком случае он сам открыл ему двери и впустил в комнату (или же он впустил его через окно?) и, судя по всему, не ожидал от него нападения и не опасался его, — складывается картинка, что они достаточно мирно разговаривали перед тем, как хозяин комнаты внезапно получил пепельницей по темечку.
Чем был вызван этот нетривиальный поступок — я имею в виду вопрос об основном мотиве, подтолкнувшем преступника к решению «убить», — остается невыясненным. Можно предполагать как внезапно возникший аффект — чем-то Жигунов в разговоре дико озлобил своего собеседника, — так и более устойчивый мотив — страх, месть, ревность, корысть (сообщники по уголовным делишкам не поделили какой-то особо лакомый куш?) — существовавший до прихода убийцы к своей будущей жертве. Но каким бы ни был первоначальный импульс, убийца не оставил без внимания и материальный доход от совершенного им преступления. Зная (или, по крайней мере, догадываясь) о размерах жигуновского богатства, злодей тщательно обшарил в его поисках обе комнаты и прибрал к рукам всё, что ему удалось найти. Таким образом, нельзя исключить, что стремление завладеть жигуновскими деньгами и было основной причиной его убийства. (То, что жену Жигунова убили просто «за компанию» — она никакой роли здесь не играла, но куда же преступнику было деваться: пришлось убить и ее, — я оставляю без обсуждения: мне это кажется очевидным).
Еще один вывод относительно личности и физических данных преступника я уже упоминал: убить описанным способом мог любой, в том числе самая хлипкая женщина. Даже имевшая инвалидность Пульхерия, не пади она жертвой той же бестрепетной руки, вполне могла бы попасть под подозрение в убийстве мужа: даже ее слабых силенок хватило бы для выполнения этой задачи.
Ну, и в конце я возвращаюсь к тому, с чего я начал эту главу: к тюрьме и к тем, чьими руками она строилась. Это был основной и имеющий принципиальное значение вывод, к которому я пришел в результате своего анализа ситуации, реконструированной мною на базе соседских рассказов о событиях в роковую ночь с воскресенья на понедельник. Всё мною услышанное однозначно говорило о том, что преступник не мог незаметно покинуть квартиру после совершенного им убийства. А следовательно: либо убийца — один из моих соседей по квартире, либо кто-то из них — сообщник убийцы, помогавший ему исчезнуть из якобы запертой изнутри квартиры. Следовательно, как только это дело будет раскрыто, одному из моих соседей неминуемо светят годы тюрьмы. И что странно, загадочно и даже просто абсурдно: в тюрьму его приведет вся совокупность показаний, данных жильцами квартиры на следствии, в том числе и собственных показаний этого — еще неизвестного мне — человека, так или иначе участвовавшего в убийстве.
Глава 10. Он приехал, он приехал…
Ну вот, мало-помалу дошло дело и до десятой главы. Чувствую себя бегуном на длинную дистанцию, почти что марафонцем. Ресурсы мои, должен сознаться, заметно поиссякли, и того воодушевления, с которым я дописывал первую главу, я уже не чувствую. Все на свете постепенно надоедает, и увлекательное вначале занятие, которое само по себе приносило радость, превращается в конце концов в труд, выполняемый не столько по влечению, сколько по чувству долга — нельзя же бросить дело на середине пути, ведь столько уже сделано, и, чтобы ранее потраченные усилия не оказались напрасными, надо довести его до конца. Радость вызывает уже не писание само по себе: о как буковки-то одна за одной выскакивают — могу значит! давай дальше, а лишь его результат: вот и еще главу смастерил; преодолел, можно сказать, себя в неравной борьбе; титан! есть за что себя уважать. С каждой главой торможение усиливается, и всё сложнее принуждать себя к продолжению этого оказавшегося слишком долгим процесса, однако я надеюсь на аналогию со стайером: должно же когда-нибудь придти это самое «второе дыхание». Авось и дотяну на нем до финиша. Тем более, что глава эта — не только десятая по счету, — юбилейная, так сказать, — но и та самая, в которой я выступаю не только в качестве рассказчика, но и появляюсь на сцене как персонаж — непосредственный участник происходивших событий.