Догадка пронзила молнией. Микаш! Аура ещё не опала, он жив! Я побежала, спотыкаясь об чьи-то ноги, руки хватали мои ступни, стремясь задержать, уберечь. Нет-нет, я должна спасти его, пускай это будет последним, что я сделаю! Но что же я могу?..
Вот он! Лежал на полу безучастно. Серые глаза смотрели вверх, в необозримые дали. Кто-то склонился над ним… Я знаю его? Знает ли его настоящего хоть кто-то из людей? Может ли постичь?
Он вынул из рукава фиал тёмного стекла и откупорил его. Оттуда потёк сверкающий антрацитовый дым, удушливый и едкий. Он впивался в лицо Микаша осьминожьими щупальцами, ввинчиваясь в рот, глаза, уши и ноздри. Рядом стояли люди в лазоревых плащах и пели низким вибрирующим хором:
— Чего ты хочешь? Пожелай! Мы всё исполним. Будь с нами, будь одним из нас. Наши цели праведны, наш бог приведёт людей в Благостный край, а ты станешь наипервейшим его слугой и соратником. Пожелай! Отрекись от лживых идолов. Они все тебя предали, только мы, мы! Любим тебя по-настоящему! Призываем, грозный Разрушитель, стань нашим карающим мечом!
— Остановитесь! — кинулась я на плечи склонившегося, но он смахнул меня как былинку.
Обернул голову вполоборота. Я обомлела:
— Маршал Комри, молю вас, остановитесь, вы превращаете его в чудовище! Он же так в вас верил!
— Я делаю лишь то, что велит мне долг, — надломлено ответил он и скосил взгляд на мой живот. — И вам советую делать то же. Если никто не будет жертвовать, то и жить тоже никто не будет.
Я тоже посмотрела. По белой камизе растекалось кровавое пятно, внутренности стягивало болью, вызывая дурноту.
— Нет! — я протянула к Микашу руку. — Он не такой! Он не хочет всего этого.
Маршал повернулся ко мне полностью. Вторую половину его лица скрывала маска, перечёркнутая тремя красными царапинами как от когтей.
— Лучше он, чем кто-то другой. Он справится — верь. Вера — всё, что у нас осталось, — отвечал мне иной знакомый голос. Быть не может!
— П-пожалуйста! — прошептала дрожащими губами, на пороге смерти, чёрное небытие разверзалось у моих ног. Спасти хотя бы Микаша!
— Колесо не отвернуть. Остался последний штрих, — снова послышался неумолимый голос маршала.
Он выхватил меч и пронзил им меня. Я медленно опадала на пол вместе с затухающим сиянием.
Микаш пробуждался от наведённого сна, глаза безвозвратно изменились: вместо колкого льда злая потустороння зелень и голубизна. На лице ужас:
— Лайсве, нет!
Праведный гнев его суть, возмездие за грехи, свои и чужие. Маршал отрешённо смотрел на него, не пряча окровавленного клинка, словно направлял на себя всю его ярость. Последний штрих — Микаш замахнулся на него мечом, но тот вспыхнул ярчайшими огнями червоточины, столь буйными красками, каких не видывал этот мир. Раскрылись павлиньими цветами огромные крылья. Непобеждённый, непойманный, вечно свободный, он поднимался в небо по радужной лестнице, а Микаш бился в агонии, ненавидел ещё сильнее, чем умел любить. Мой тёмный суженый.
— Лайсве! — подхватил он меня и заколотил по щекам, так отчаянно испуганно: — Лайсве!
Я открыла глаза. Алевшая в закатных лучах комната приобретала чёткие очертания.
— Ты в порядке? Позвать целителей?! — спрашивал Микаш.
Глаза обычные — серые. Я лежала на полу, рядом раскатились яблоки, которые я собирала на стол. Мне всё приснилось?
— Воды! — позвала я. Он поднёс к моим губам флягу. — Тревога?
— Всё спокойно. А с тобой что?
— От духоты дурно стало, — не хотелось ему рассказывать. Вера — всё, что у нас есть. И я верю, в него единственного. Пускай он не сломается, пускай не станет таким! — Всё прошло, не беспокойся.
Микаш уложил меня на кровать. Я улыбнулась. По лицу растекался лихорадочный румянец.
— Точно? Ты говорила, что задержишься допоздна.
— Решила устроить праздник, — я кивнула на накрытый стол и понурилась: — Но сама всё испортила.
Микаш подозрительно прищурился:
— Я снова забыл какую-то дату?
— Нет, — я усмехнулась уморительному выражению его лица. — Когда всё плохо, нужен праздник. Иначе можно сойти с ума.
— У нас всё плохо? — Микаш побледнел.
— Это ты мне скажи, — не могла придумать, как облечь свою тревогу в слова: — На службе неприятности?
— Тоска! — он отошёл к столу, набрал себе еды в тарелку и вернулся ко мне. — Только пьяные дебоши среди своих разнимаем. Тоже от скуки демонеют. А в город переводиться маршал запретил. Сказал, чтобы я не марал руки людской кровью. Не хочу быть… палачом. Когда убиваешь себе подобных, будто переступаешь запретную грань, выпускаешь внутреннего демона, и уже не ты им управляешь, а он тобой.