Они подступали. Я чуял их присутствие. Убегать бессмысленно. Я поддался.
Я боком завалился на диван и очень быстро утонул в мрачной, тягучей пустоте.
Мне редко снилось что-либо. Алина шутила на это: «Это потому, что ты спишь наяву».
В этом была своя правда. Каждый раз, когда я засыпал, я проваливался в огромную чёрную бездну, из которой на следующее утро меня грубо выталкивало на поверхность, после чего я с полчаса просто смотрел в потолок, избавляясь от липких пут бесцветного сна. Нет, не всегда я просыпался столь тяжело. Но, между тем, никакие картинки или маленькие фильмы меня не посещали.
На этот раз всё оказалось иначе…
Мне снилось, что я вернулся в ту самую деревушку, где я провёл большую часть моего детства. Деревушка с дивным названием по имени озера, которое я никогда не мог произнести правильно, когда я был маленьким. Потому то озеро всегда для меня было просто «Серебряным». Я прошёл по ней в тёплых лучах заката до пылающего цветом поля. Как часто по нём летали сорванные ветром листы бумаги, которые затем застревали в цепких стеблях. Вот и теперь мне чудилось, что сами цветы и травы здесь склеены из бумаги.
Поле бумажных цветов. Знаком надежды я встречал его в конце дневных видений, но оно никогда не цвело в ночных снах. Эти бумажные листья не резали пальцы, не пачкали чернилами. И дурман у них иной. Я окунался в их тонкое полотно, их невинная белизна очищала мысли, и я забывался, оставаясь наедине со сладостной пустотой. Не хотелось уходить из их убежища. Не хотелось портить их чернилами. Не хотелось пробуждаться.
Но вдруг бумага исчезла, цветы стали прежними, подлинными. Я просыпаюсь? Или же я и не засыпал вовсе. Я не знал, что ждёт меня, я ни на что и не надеялся.
И тогда… я увидел его.
Точно такой же, каким я запомнил. Сильный, волевой, в любимом буром пиджаке, слишком рано начавший седеть. Мой отец.
Он ждал меня. Протянул руку — иди ко мне. Закат окутывал его и всё поле в рыжий цвет. Он сам был закатом.
Я взял его за руку, снова став десятилетним мальчиком. Ветер пел вокруг нас, ероша высокие травы, взбивая наши волосы. Мы смело бежали по полю, играя в догонялки, кричали и смеялись просто так. Отец поднимал меня над собой, кружил вокруг себя, и его солнечное тепло сияло изнутри, зажигая мою душу.
Но вдруг я ощутил, как падаю. Густая трава утянула к земле, и жар покинул меня. Когда я поднялся, поле поменялось. И я поменялся, став снова взрослым. Растерянным взрослым мужчиной, убежавшим в детство, которое отвергло его, умерев вместе с теми, кого он любил.
Поле по-прежнему рыжело, но больше не излучало тепло. Повсюду стояли одноногие пугала. Жалкие, грязные, изрезанные и замученные.
Не просто пугала. Это были жертвы моих книг. Жертвы моей скрытой магии.
Они везде. Одежды рваные, лица перекошенные, вместо глаз — чернильные недра...
То пугало, что ближе ко мне, это был Латунин. Руки привязаны и прибиты к горизонтальным кольям, как к крыльям креста. На иссохшем теле блёклым тряпьём висела та дурацкая футболка, принт которой разъелся под слоем запёкшегося пятна. А под ней ничего, кроме деревянного столба, воткнутого в землю.
Я подошёл к нему. Не знаю, зачем. Кошмары притягивают меня, как и я привлекаю их в мою фантазию. Неужели это я всё придумал? Придумал и воплотил по незнанию? Как это работает?
Почему я начал убивать и в жизни?..
— Феликс, — позвали меня за спиной.
Голос отца прогнал лживый свет, и поле окунулось в серость грозового неба. Тучи обрушились на травяной ковёр, сметя последнее тепло, ещё гревшее меня. Жестокий северный ветер захлестал по коже, парусом раздувая моё пальто. В сизом сумраке, прячущем мертвецов на кольях, стоял он. Его образ всё тот же, но лицо казалось суровее, старее. Серые локоны почти сливались с туманом, и сам его чёрный силуэт походил на торчащий корень, острый и опасный.
— Папа?
Я во всём видел ложь, неестественность, предательство собственных чувств. Я метнулся к нему, но что-то остановило меня, я будто уткнулся в невидимую стену. Протянул ладони — они ударились обо что-то, чего я не мог узреть.
— Давно я пытался сказать тебе с того света, — заговорил отец, — какой редкой мощью ты владеешь. Но не на то, что надо, ты её тратишь.
— Папа? Скажи, что я делаю не так?
Мне казалось, он не слышал меня за барьером-невидимкой. Та же поза, то же выражение разочарования на худом, будто каменном лице.
— Скажи мне, как это остановить! — ударил я кулаком о стену, будто бы это что-то изменило. — Скажи. Ты же знаешь!
Он покачал головой, стряхнув чёлку, закрывавшую правый глаз.
— Ты тоже знаешь, — его прозрачный взгляд окатил меня пронизывающим холодом. — Тебе придётся на время оставить писательство.