С внешней стороны до меня доходили голоса. Я как по струнке тянулся к ним наружу, мучительно и больно вытягивая себя из морока…
— …Только так я заставлю его поверить в себя! Только так, он по-другому не понимает.
— И добиваешься ты этого с помощью убийств.
— А как ещё до него дойдёт, что он умеет менять пространство? Как ещё он осознает, что может переписывать время? Он не различает мелочей, он видит лишь великое. Не разрушай его веру. Он и без того крайне слаб.
Морок освободил меня из оков. Но не до конца.
Наша Сказочница жива, свет её души влёк меня к себе как мотылька. Разгоняя дымку, кинжалом занеся над собой ручку, я искал Илону и щупал перед собой. Зрение просветлело с магическим криком, решительно загнавшим мою тьму в недра разума.
Увы, слишком поздно. И свет погас в её ладонях.
Держа Илону за рукав платья, до сих пор полную энергии, призрак пронзил её живот рукой. Как мясник он выпустил из неё кровь — много крови, — которая, мешаясь с водой, стекала по тканям на асфальт, текла по руке убийцы, твёрдой как булава, переливалась на острых пальцах, подобных когтям или длинным лезвиям.
И снова пало её тело. Из распоротого живота выглядывали внутренности…
Меня затрясло. Я отвернулся, уставился на блеск луж — не смотреть, главное не смотреть, — но обернулся вновь, кошмары привычно звали меня любимым гостем.
Она по-прежнему жива!
Илона восстала, держась за живот, собрав в него торчавшие кишки. Огромная рваная рана зримо сузилась, её края сошлись и плотно захлопнулись в тоненький шрам, да и он исчез. Она скалилась дикой кошкой, не собираясь сдаваться, и в движениях со свежими силами заиграла магия.
«Что она творит! Сколько отваги, я восхищаюсь».
Так же ошарашенный, как и мы с Эстер, убийца взвёлся и закричал от бессилия:
— Ведьма! Да кто же ты такая, почему не умираешь?!
Но Илона молча вознесла над ним зелёное пламя.
Отец. Если ты слышишь меня, если ты где-то рядом, помоги мне, чем сможешь. Покажи, как правильно мне действовать.
И воодушевлённо заблестела ручка меж моих пальцев. К бою, моё славное орудие. Бинты вполне пригодны в качестве полотна.
Я пустил по ним чернильную линию. Дождь подарил ей движение, и, сорвавшись в воздух, чернильная струя выстрелила в призрака и прожгли его ауру. Вдобавок Илона выплеснула на него пламя, и, обуреваемый пытками, он сжался в коленях, укрываясь остатками силы.
«С каждой полосой от ручки на нём рассекалась трещина света, — писал я и дальше на забинтованной кисти. — Штрих на марле — штрих на его астральном теле, жгучий, пропитанный ненавистью, стирающий его фальшивую личность, обнажая подлинную. Когда последний порез света рассечёт его защиту, он явит нам истинный облик и обнажит настоящее лицо».
Да будет так.
И дождь принял сокровенные слова, смыл их с бинтов, но обратил в вечность.
Слышал ли злодей мои мысли об отце, но они наполняли меня энергией. Каждый штрих чернил обращался в рану на силуэте призрака. В конце концов, он настолько покрылся золотистыми шрамами, что они сорвали его дымный облик, и нам открылся обыкновенный с виду человек в обычной куртке и обычных брюках, с простыми волосами, завешивающими лицо, и простыми руками, что обхватили голову.
— К отцу своему взываешь, а? О, Феликс, твой отец бы тобой гордился.
Поверженная душа, лишившаяся лживого покрова, вжалась в стену, всеми силами пряча от меня лицо. Хотел опять заговорить, но и голос его исказился, и побоялся он его подать.
Тогда он что-то начал писать на стене, и я узнал этот угольный почерк. Буквы струились дымом, но вскоре затухали, когда их задевал дождь. И они говорили за призрака:
«И Эстер вправе гордиться её Создателем, но я заберу и его, если она не раскроется».
И прежде чем я подскочил к нему, дабы вонзить ручку в его грязное существо, убийца скрылся в тени и исчез, пустив на прощание всплеск хвойной темноты.
Подожди. Если всё это время не ко мне он обращался как к «Эстер», то к кому?
«Он обращался ко мне, Создатель».
Но ты — это я!
«Не совсем, Феликс. Я — это я».
Мы ещё порассуждаем на эту тему. А пока…
Я кинулся к Илоне, которая повержено лежала посреди луж и беззвучно смеялась. Держась за моё плечо, она встала на колени и подобрала мой пистолет, про который я и думать-то забыл.
— Кажется, это твоё, мой маленький Феликс, — жалкий хрип, вот что осталось от её колдовского голоса. — Он более не посмеет тебя трогать. Туда ему и дорога.
Я взял пистолет и настойчиво поднял Илону на ноги.