— Я тут выкаблучиваюсь, а ты и в счёт не берёшь. Твою же шкуру спасаю, и вот такое мне спасибо? Мать твою, Феликс!.. К слову, о твоей матери.
«А что с ней?.. Скажи, что это неправда, Денис, да как он мог! И до мамы добрался, не пожалел! Так вот, что хотели рассказать Уриэль и Тина, а я так и думала, что не зря нам звонили, просто струсили».
— Как насчёт обмена? Ты говоришь, как умерла Илона, а я говорю, что стало с твоей матерью.
«Я в ответ ухватилась за капюшон Дениса, тем самым поставив его на одно колено. Феликсу угрожать удумал, тоже мне».
Эстер?.. Что происходит, Эстер?
«Тише, Феликс, не паникуй. Мы всё делаем правильно».
Мы? Это ты делаешь, не я. Отпусти моё тело, разбуди меня.
«Сейчас? Когда Денис на нас смотрит? Он заметит подмену, учти».
Разбуди меня!
Упорно и верно я заставлял себя проснуться. Кровь наливалась в жилах — она была моею кровью, — согревая нескончаемым потоком тело, которое принадлежало мне. Я вытолкнул из себя Эстер, и она вылетела из тела в сырую гущу камеры прямо сквозь Дениса. Разрыв был столь сильный, что от этого импульса я ударился затылком о стену и сполз на койку, когда Денис развалился на полу.
Чёрт, это больно…
— Ёперный театр, что это было?
— Не спрашивай, — выдавил я из себя. Своим голосом. И мне стало так… легко?
Подождав немного, когда вернутся силы, мы поднялись и неторопливо зашагали к выходу из камеры.
— Вот и что ты тут развёл? Не видел, что ли — это был не я. Твоя чёртова Регрессия мне капает на мозг.
— Да не боись, на завтра всё пройдёт, она действует лишь сутки, — заверил Денис. — Хорошо, убедил, я повёл себя как дебил. Окей? — и, встав в дверях, протянул мне руку.
Нервяк ты, конечно, конченный, Денис. Но я прощаю тебя.
И я пожал его ладонь.
— Пойдём прогуляемся, — сказал Денис и вывел меня в основной коридор полицейского участка.
[Уриэль]
— Не дозвониться, — отшвыриваю телефон на стол. — Алина не отвечает. Блин, как вообще, как вообще они разделились? Может, и не было б ничего, будь Алина рядом.
Тина меж тем покачивается, исступлённо глядит в одну точку. И устало бормочет под нос:
— Я видела это собственными глазами, он реально застрелил её. Я кое-как инсценировала, что это я убила её, но, но его всё равно увезли. Плохи дела, Уриэль.
— Да хуже некуда, — соглашаюсь я.
Сидим мы на ковре под стеной с «расследованием». Эдгар внимательно следит за нами с высоты кровати. Рядом свежий чайник. Отпаиваю Тину чаем, чтоб оправилась от холода и страха.
— Мой маятник не спас её, — Тина хлюпает носом и делает ещё глоток. — А я не спасла Феликса. Ури, прости меня, он же твой друг, не взирая ни на что.
— Кто ж знал, что они так скоро вернутся. Мы не могли этого предвидеть.
— Нет, могли бы, — настаивает она, стуча по краям кружки. — Я бы точно могла.
— Тина, ты слишком много берёшь на себя, — пытаюсь я её успокоить и смело прижимаю к себе.
— Я… Не знаю… Наверное.
Так и сидим пару минут. Молча. В тишине. Даже Эдгар притих.
Столько пережить. За один лишь день! И ещё хранить стойкость духа, не сломаться. Она ещё готова сражаться. Она нуждалась лишь в одном коротком перерыве.
Она, точно, как Эстер.
А настоящая Эстер в голове Феликса. Если Тина утверждает, что Эстер и впрямь — вторая личность Феликса, то это многое объясняет в его поведении.
И как я только упустил это из виду!
Снова вспоминаю, как Феликс обнимал меня вчера. Подумать только, всего лишь вчера. Как девушка он меня стиснул, честное слово. «Это тебе от Эстер, она так сказала».
— Илона сказала мне перед уходом, — начинает вдруг Тина, — у тебя глаза не всегда были разного цвета.
Это… Чего, это как? А откуда ей это знать?
Не вздохнуть. Зажало в груди. Аккуратно ставлю кружку на пол и щупаю по столешнице. Где-то там складное зеркало. Проверяю с ним пропорции, когда рисую.
Достаю. Раскладываю. Мои глаза. Ну да, не всегда они были такими.
— С чего вдруг она заинтересовалась? — говорю я.
— Не знаю. Наверное, связывала как-то с Феликсом.
— Чепуха. Мои глаза не имеют ничего общего с Феликсом.
— Но твой дар имеет.
Голубой и жёлтый. Две яркие точки торчат на моём лице. Цокаю языком.
— Блин, а она права. Как раз после глаз я и начал замечать, что рисую то, что потом и сбывается.
И вот я рассказываю.
История вот в чём. Раньше глаза у меня были охровые. Оба. Но однажды случилось нечто странное. Ночью. Я заснул за столом, пока рисовал очередную иллюстрацию для Феликса. Крепко заснул, мне аж приснилось что-то. Не могу точно вспомнить, что. Я помню только страх. Что-то напугало меня во сне. А затем я проснулся. Потому что у меня невыносимо болели глаза.