И вырыл я, наконец, собственную могилу, ту самую, что привиделась мне во сне.
— Я всё прекрасно осознавал, что то, что я вижу и слышу её голос, когда другие не видят и не слышат её — это ненормально. Никто и не догадывался до последних дней, даже Женя! — я усмехнулся, мне неожиданно стало гордо и приятно за себя, что я так долго обводил всех вокруг пальца. — Всему приходит конец. Разве что я сам хочу дописать этот конец.
Эта ночь напоминала визит к психотерапевту, когда тебе навязывают разговор, в котором как на исповеди ты вынужден поведать обо всех проступках. Обычно это пациент неспокоен. Не здесь. И не сейчас. Напряжение висело над нами обоими.
Алина поставила чашку себе на колени, допив кофе до дна.
— И ты поэтому столько времени уделял романам про Эстер? Она тебя просила?
— Нет, она не просила. Я сам хотел. Потому что вместе с ней ко мне из прошлого вернулись странного рода припадки. Это похоже на микс эпилепсии и мигрени, но совсем иначе. В них я видел образы моих сюжетов, мрачные, жестокие, кошмарные. Я долго не понимал, что это, и как бороться с этим, но затем я нашёл против них совершенное и действенное средство — это написание книг. Поэтому я годы напролёт трачу на романы и рассказы, лишь они утоляют мою боль и отгоняют тьму. Вот поэтому я нашёл в себе силы уволиться с радио, чтобы посвятить этому всего себя. Теперь ты понимаешь?
Я придвинулся к ней вплотную.
— Если я не буду писать, я умру.
Алина поникла кучерявой головкой — и ей будто полегчало от того, что перестала на меня смотреть.
— Как тогда в январе? Ты умирал от этого?
Я печально кивнул.
— Эстер каким-то образом связана с моим проклятием, но я так и не разузнал, каким. Она разговаривает со мной, когда ей вздумается, пытается говорить за меня и управлять моим телом.
— И зачастую я делаю это очень даже вовремя! — моё тело резко онемело, в животе скрутило, а я сам заговорил твёрдым голосом Эстер.
Алина испуганно отсела от меня, вжавшись в противоположный конец дивана, и до меня донёсся её прервавшийся вдох.
— Что ты творишь, Эстер… — вымолвил я, заталкивая её обратно в мозг.
— А то! Хвала твоему воображению, я тоже научилась творить. Создавать! Я научилась менять!
Она выходит из-под контроля, она сильнее, чем прежде. Я скривился, борясь со второй половиной. Неуклюже поставив чашку на стол, пока ненароком не выронил её, я схватился за волосы, сжал их в путаный клубок.
— Меня винишь во всех бедах? Я могла бы всё исправить. Я никогда не хотела быть монстром, Феликс... это ты меня сделал таким...
Она заставила меня опустить напряжённые руки, еле гнущееся, как металлические балки. Страшно думать — нет, страшно осознать — каким я предстал в глазах Алины.
— Алина, — заговорила за меня Эстер, — будь на то наша воля, мы бы ничего из этого не допустили… Боюсь лишь, эта воля проявилась слишком поздно.
Меня отпустило, и Эстер уползла обратно в убежище нашего разума.
Я обессилено навалился на спинку дивана, пока Алина зажималась в углу, не сводя с меня испуганного взора. По условной стене, что я возвёл между нами, пошли крупные трещины.
— Вот и всё. Ты её слышала. Я рассказал тебе, в чём должен был сознаться давным-давно.
Я виновато положил ладонь ей на колено.
— Ты меня простишь?
Она молчала. Этого я и боялся.
— Простишь меня?
Того самого ужасного момента… когда отсутствие слов ранило сильнее их наличия.
— Мне надо подумать. Дай мне время.
Алина собрала чашки и, не произнеся более ни слова, удалилась на кухню.
[Тина]
Ненавижу тебя, Денис. Тебе так нравится прилюдно позорить людей? Не будь ты крёстным Агаты, так бы и дала по…
Кхм, спокойно. Он далеко, и мы далеко. А нам не помешала бы передышка. Точнее, даже не мне.
Снег падает и тут. Чтоб его. Как только Уриэль оставил мопед в парке, мы в снежной ночи прокрались к стенам больницы. Я помню её наизусть, все её коридоры, двери, недоступные простым обывателям помещения. Я находилась здесь по многим причинам, когда сама приходила, а когда меня привозили. Мы найдём, куда приткнуться. Правда, не думаю, что стоит показываться кому-либо на входе, потому предлагаю:
— Слушай, Ури. Нам нужно привести себя в порядок. А ему — нормальный отдых.
Показываю на Эдгара, скулящего в рюкзаке. Его и не разглядеть там, одни большие круглые глаза, что молят о пощаде — ну хватит меня уже везде таскать!
— Если же мама Феликса в коме, то мы хотя бы переждём здесь какое-то время, пока мы не поймём, что делать дальше. Сейчас мы бессильны что-то менять.
Уриэль уныло кивает. Не только мне противно бездействие. Но мы делаем хоть что-то.