— Чего тебе? — далеко не вечер, чтобы Эрнест требовал у неё малышей.
— Илона. Я тебе не враг. Но если тебе нравятся мои дети, то и меня тебе придётся принять таким, какой я есть.
Он всегда угадывает, когда и за что она на него злится. Небось, он ещё и упивается этим, демон творчества. Он всегда был для неё огнём, с которым приятно играть, и который приятно укрощать.
— Знаю я, знаю. И как жену ты околдовал своей музыкой, я тоже в курсе. Меня этим не проймёшь, — усмехнулась она, прикрывая за собой двери, и спросила прямо. — Что ты натворил на озере?
А он сорвался. Так она и думала. Озеро не лгало.
Эрнест пожал плечами и повёл глазами. Рассечённая ещё в детстве левая бровь лукаво скакнула ко лбу.
— Что бы я там ни натворил, ты это не оценишь, — он сделал вид, что не произошло совершенно ничего чрезвычайного.
— Да потому что ты дурак! Так оно не делается! — то ли злясь, то ли смеясь бесшумно, Илона взяла его запястье и прислонила к груди. — Пошли к озеру. Попросишь у него прощения, может, с этого и станется.
— Это… это как? У озера — прощения? — Эрнест явно растерялся, а когда Илона дикой птицей клюнула его в щёку, он расслабился, смиренно приняв тот факт, что ей давно всё известно.
— Так будет правильней. Дети пусть тогда идут домой, а мы отправимся на берег. Договорились?
В знак согласия Эрнест притянул её ближе и поцеловал в губы — достаточно долго, чтобы запьянеть. Достаточно быстро, чтобы не сойти с ума.
— Мне понадобится гитара.
— Я тебе дам. Та гитара, что ты мне подарил, до сих пор при мне, целёхонькая, — не удержавшись, Илона подмигнула ему через плечо, отворяя двери.
— Ты всё-таки и на ней играешь, не только на никельхарпе, — улыбнулся он в ответ.
— Конечно. Смена инструментов порой идёт на пользу. Пошли, скажем детям, что мы уходим.
— Мы не просто уходим, а уходим на важное спецзадание! — Эрнест намерено поднял голос, дабы Феликс и Астра, развлекающиеся в гостиной, ясно его услышали.
Илона засмеялась и провела его в дом…
Вспорхнули птицы с вершин лесов, распуганные ударом по электрическим струнам. Раскрытые нараспашку души пели в полные голоса, срывая их в бездну, пуская в полёт. Вдыхая холодный предвечерний воздух, они выдыхали тепло страсти.
Они подобрали для музыкального ритуала любимое место Илоны — каменистый берег, наиболее отдалённый от людей, где безграничная природа была главным и единственным слушателем. Отсюда порывы души развеивались далеко-далеко, и Хопеаярви отражало их зовы, даруя магию желаний.
В их дуэте сплелись прошлое и будущее, древняя магия и современная мощь. Христианин и язычница, городской пижон и лесная колдунья, они сами несли в себе два разных мира, живущих в их сердцах. Как две нити их голоса и стремления переплетались, создавая общий прочный канат, объединяющий противоположные полюса.
— Пой со мной, Эрнест! Громче! Громче!
Птицы кружили над головами, подхватывая мотив. Северные потоки разносили музыку над землёй, водой, пушистыми лесами — голоса Эрнеста и Илоны были и их голосами. Песок и листья собрались в небольшой ураган, вертящийся вокруг них. Природа аплодировала, хлопая листьями ясеня.
Прими наши стремления! Прогони прочь свою боль и страхи! Пей нашу магию, озеро силы!
Илона раскинула руки в финальном аккорде, и вернулась тишина, заглатывая последний рёв гитары Эрнеста.
— Вот и всё. Будем надеяться, что озеро приняло наши извинения.
— Будем надеяться, — повторил за ней Эрнест и отставил гитару к ближайшему дереву.
Солнце клонилось к горизонту, разливая малину по тусклому берегу. Стихшие волны озера отсвечивали его пламя, рябя в глазах. Тело томно заскулило, осыпанное мурашками, уставшее после игры. Эрнест подтянулся на цыпочках и, сбросив с себя куртку, сел на краю уступчика, под которым робко плескалась вода.
— Давно мы так с тобой не играли, Илона. Чтобы мы были вдвоём, с инструментами. И никого более.
Она усмехнулась за спиной, когда он метнул каменный блинчик по покрытой солнечными блёстками глади. Раз, два, три — утонул. Досада. Раньше он хорошо умел их кидать.
— Действительно. Давно не играли, — Илона уселась рядом и прильнула к его разгорячённому, сильному плечу. — Ты, разумеется, не тот человек, который легко даёт обещания. Ты и это наверняка рассеешь в прах. Но пообещай мне одну вещь.
Эрнест вопросительно взглянул на неё. Светлые волосы защекотали шею, но он не смел шелохнуться, дабы не нарушить покой.
— Давай мы больше не будем встречаться по грустным поводам.