Страх. Тьма. Дьявольская дрожь.
— Астра, соберись! Твой страх лишь подпитывает эту дрянь.
Повесив на себя гитару, Эрнест подключил её к комбоусилителю. Пощёлкал примочками, вдобавок зашипел зачем-то. И без предупреждения дёрнул за струны.
Астра застонала, как глубоко впился в неё звук. Веранда расплылась, ужас прилил к мозгу с новой силой. Тает, она тает! Сейчас начнётся...
— Может, не надо? — проронила она.
— Нам нужно это сделать. Иди к барабанам, для этого много ума не надо, по крайней мере, тебе.
Солнечная чёткость прогнала дымку, и веранда осветилась прежним цветом. Астра собрала волю в кулак и прошла к пестреющему занавесками окну, возле которого пылилась барабанная установка.
Ничего, сейчас он увидит. Сейчас узнает, что в ней есть хоть какая-то польза.
И Астра вооружилась палочками, вызывающе глядя на отца.
— Чего же ждёшь? — обнажил он зубы. — Бей! Кричи! Выпусти всё зло, что гложит тебя! А я поддержу.
Ещё как ей хотелось кричать. Орать во всю глотку, дабы стереть её в порошок, дабы весь мир стереть в порошок вместе с ней. Отомстить бы и вселенной, и родителям за то, что она посмела родиться, больной и неполноценной. Пора.
Время утекало...
Тогда Эрнест сам издал истошный вопль, пустив электрический гул. Астра согнулась в коленях и забила в барабаны. Крики душ заметались меж стен. Безумная импровизация во всей красе.
Эрнест не пел — адекватные, интеллигентные люди, как он сам любил шутить, ни за что не назовут это пением — он вопил, стонал, шипел и шептал. Гитара раскрывала его самый страшный облик. Слов не разобрать, один мотив. Астра и не старалась подражать. Она дополняла его. Они помогали друг другу.
Удар за ударом. Рифы, рифы! Струны пилили душу, а барабаны долотом били по свежим ранам. Крик! Долгий, давящий настолько, что внутренности готовы вывернуться. Лёгкие царапались как наждачной бумагой, стирались выбросом гнева.
Больше ударов. В мышцах рук вспыхнула усталость, а в потемневших глазах заиграли искры. Больше крика! Дрожи, проклятый дом, дрожи, испорченное тело!
— Кричи, Астра! Кричи!
Удар за ударом. Вспышка за вспышкой. Ни за что не прекращу, подумала она.
Я буду кричать до последнего вздоха.
Ненавижу тебя, проклятая тьма! Ненавижу кровь, по которой ты течёшь, ненавижу отца, что не оставит меня в покое, и себя саму — за то, что такая беспомощная. Какая бы сила ни подпустила к нам страдания, да будь она проклята.
Да будь оно всё проклято!
Пол заскрипел под ботинками. Картины, нарисованные покойным дедушкой, сорвались со стен. Щепки посыпались с потолка, сами палочки готовы были разорваться в щепки, когда барабаны от края до края заполнились глубокими вмятинами.
Что бы ни сидело в душе Астры, оно ликовало, пожиная плоды её слабости. И пусть она пробьёт барабаны до дыр, поломает эти палки, пусть.
Больше крика!
Больше!
Эрнест резанул по струнам и оторвал от них руки. Повисшая на ремне гитара горько заныла.
— Какого дьявола! — воскликнул он охрипшим до сипоты голосом и оттащил Астру от установки, а она продолжала махать палочками, пока до неё не дошло, что бьёт по воздуху.
Но звуки не прекращались, били по вискам, клокотали в затылке.
Насилу смиряя дрожь, Астра оглядела последствия. Белые занавески закоптились как от огня, а вместе с ними и половина потолка, раскалились от трещин. От Астры по полу и ковру отходили отпечатанные угольные стрелы. Дедушкины картины покрылись чёрной плесенью.
Перебор.
— Та-а-ак... — задумчиво протянул Эрнест. — Внутри дома мы с тобой больше не играем.
Покатились палочки по деревянным доскам. Опять тошнит, на сей раз от полной пустоты.
Астра опустилась на пол и обхватила голову.
Огни на озере. 3. Двенадцатый час
[День спустя]
На другой стороне грани Туманный остров виделся цветущим зеленью оазисом, полной противоположностью вымирающего себя из мира живых. Кто-то из призраков позаботился и об его украшении: с деревьев через деревья висели ярко горящие тросы, словно неоновые гирлянды, энергичные светлячки сновали туда-сюда фонариками, вплетённые в хвою колокольчики приятно звенели на перекрёстках ветров.
Илона парила над плеядой камней на краю берега, где отдыхали трое призраков, имён которых она не знала. Да и неважно было, её имени тоже не спрашивали, главное знали все — она своя. Из груди Илоны тянулась сверкающая полоса, конец которой растворялся в воздухе, в сгустившемся над озером сером тумане.
Грядёт что-то непоправимое.
— Твой рассудок нельзя заразить, он уже у тебя заражён. Зато у тебя есть опыт сдерживания твоего безумия, — заговорил первый островитянин. — А те двое живые. У них своя тьма, а теперь её будет больше.