Он уложил её на носу лодки, перевернув на спину, и, взобравшись самому, пустил лодку вплавь, как Харон через Стикс. Чёрные воды, и правда, казались водами мёртвой реки. Но было это целое мёртвое озеро, чьи смирные волны ластились о фанеру и дерево. Хопеаярви само вело к сердцу тайного мира через темень ночи, обделённой света. Звёзды гибли за густыми тучами. Казалось, навечно нависла эта ночь, и обездоленные небеса обвалятся на владения Севера, смешав всё с грязью.
Раз за разом Эрнест погружал вёсла, озираясь то на берег, то на Астру, лежащую спереди заколдованной принцессой. С превеликим удивлением он отметил, что не чувствует никакой вины и угрызений совести от того, на что он пошёл.
Так и нужно поступить.
Озеро стало новым небосводом. Одни звёзды погасли, явились другие. Эрнест остановил похоронную ладью посреди всплывавших из бездны огней. Волны разыгрались, раскачивая лодку, брызгали холодными каплями. Больше огней рождалось на гребнях озера, улавливая присутствие чуждых душ.
Эрнест сложил вёсла по краям и бережно взял Астру на руки. Когда-то он держал её малюткой, когда она только явилась в мир живых с другой, неведомой стороны — возможно, с той же самой, куда потом уходят души на вечный покой. Когда тебе что-то дают, якобы не прося ничего взамен, будь готов вернуть это обратно в любой будущий момент. Эрнест добровольно возвращал Астру силам, что позаботятся о ней лучше, чем он или кто другой.
Огни затрепетали, почуяв его желание. Они ему свидетели, никто другой. Они легко узнали прокажённую пару, навестившую их под пеленой снов, укрывавшей землю. Сам как во сне Эрнест вдыхал волосы Астры, напитавшиеся нотками крови. Жизнь молчала в ней еле бьющимся сердцем, но кожа ещё тепла, ещё мягка как бархат.
Не оттягивай, подумал он мигом, если начал, надо и закончить.
Он поцеловал её в висок и медленно отпустил в воду. Как младенца в люльку. Как мертвеца в могилу. Волны омыли её тело, забираясь под ткань, качая почерневшие локоны. Озеро подхватило Астру, и он поднял руки к свету — пустые, холодные, сверкающие каплями, стекавшими вниз. Колкая дрожь прошлась по пальцам, помнящим пропавшую тяжесть. Он снова пустил руки в смуту вод, но они не нашли больше тела, которое так крепко держали.
Блёклые разливы стёрли её линии и утянули в пучину.
Поднялся туман и скрыл за собой огни, приняв принесённую жертву.
Она поздно открыла глаза, и вода хлынула в них, когда Хопеаярви овладело ею как законной добычей. Толща черни сдавило крики, лишило голоса. Поток разрывал полы платья. Руки барахтались, пока невыносимая тяга уволакивала её за ноги глубже во тьму.
Сплошной чёрно-белый поток.
Я просто хотела бежать, роилось внутри неё, я бы просто бежала, и всё. Зачем… зачем убивать… Как ты мог бросить меня здесь, папа! Как ты мог предать нас… предать маму и Феликса.
Не закричать, ни за что не зацепиться — нечем дышать!
Вода — это жизнь. Вода — это смерть. Ей всегда говорили: одна приносит успокоение, другая забирает.
О, Серебряное озеро, отпусти мою душу. Ты слышишь желания людей, ты исполняешь их, когда считаешь нужным. Исполни же моё — отпусти, не хочу умирать, хочу жить! Я хочу жить!
Пузыри взорвались озёрной пылью, вспыхнувшую следом золотыми фонарями. Толща сдавила её крепче, и новые пузыри как прозрачные шары разбивались мягким стеклом. В последний раз поток швырнул в неё твёрдой волной… и вода погасла.
Этот миг останется лишь в памяти вздоха.
Огни на озере. 4. На память о возвращении
Новое утро было хмурым и тёмным, укутанное в туман, словно ночь и не собиралась покидать эту землю на сегодняшний день. Тоскливые чайки, заражённые скорбью, кричали средь облаков в честь погибшей души.
Астру нашёл деревенский рыбак, когда возвращался с любимого места ловли. Её вынесло на берег, белую как мраморную скульптуру, завёрнутую в водоросли и обрывки платья-рубашки. Как и слухи, правдивые иль лживые, новость о смерти девочки из семьи Темниковых быстро обошла деревню, и когда с печальной вестью пришли к самим Темниковым, к месту трагедии уже стеклись любопытствующие.
— Самоубилась? — перешёптывались местные.
— Возможно. Совесть в ней аукнулась после убийства…
— Да вряд ли. Девчонка хоть и распущенная была, но жизнь любила.
— Небось, заплыла слишком далеко.
— Чё, в платье-то?
— А, может, с Эрнестом и Юлей поссорилась, вот и сбежала.
— Разойдись! — закричал Эрнест собственной персоной, расталкивая зевак, и пробрался вперёд.
Её успевшие высохнуть волосы почти сливались цветом с песком, окружавшим её тело. Она лежала ровно, с руками на груди — кто-то позаботился — тихая и спокойная. Такая красивая. Но мёртвая.