Если кто узнает, ему скажут — как ты посмел, она же твоя дочь! Но они не узнают. Была причина.
Но… но… тем не менее…
Ты убил её! Ты сделал это! И притворяешься, что не при чём!
Горло резко сдавило, закололо как от шипастой проволоки. Задыхаясь, Эрнест вздёрнул голову и обхватил шею, словно хотел сдёрнуть эту воображаемую проволоку, закрутившуюся вокруг неё. Облака затопили глаза. Крики чаек дрелью впивались в мозг. Кто-то затормошил его, но бросился назад, когда он закричал во всё горло, выпуская наружу приступ чёрной совести.
Спокойно… спокойно. Так или иначе, ничего уж не исправить, жалей или не жалей.
Всё кончено, отозвались в памяти ночные слова.
Эрнест протёр лицо озябшими на ветру ладонями и затем спрятал их подмышками. Спокойно, повторил он себе. Мы переживём, мы придумаем, как это пережить. Возможно, Астра бы, на самом деле, покончила с собой в своё время, как многие из их предков, поражённые наследственным безумием. Он прервал его прежде, чем оно забрало кого-то ещё…
— Нет! Нет, почему! Почему! — где-то за толпой запричитал маленький Феликс.
Какого чёрта он за ним попёрся?!
— Стоять! Феликс! Не ходи туда! — Эрнест на лету поймал его за руки и насильно прижал к себе.
— Пусти! Папа, пусти!
— Не надо, не смотри!..
Но упорный мальчик вырвался и рухнул на колени перед телом сестры. Бессвязно лопоча, он гладил её по тыльной стороне ладони, и слёзы лились по его щекам, и никто не смел одёрнуть, не смел прервать его горе.
Эрнест силой оттащил Феликса от тела, и тот прижался лицом к его плечу. Цепкие ручки обхватили шею, почти душили, почти так же, как и слёзы, что готовы были вновь изменнически выстрелить из глаз.
— Зачем она ушла, папа? Почему так? — сквозь всхлипы спросил Феликс, так и держа шею Эрнеста в кольце.
Чайки сгинули. Туман и не думал расходиться и как будто усилился, стерев границу озера и небес. Сплошная серость. Сплошное сизое серебро, которое растопило взгляд.
— Я не могу этого объяснить, малыш. Мы поймём… когда-нибудь.
Феликс видел озёрные огни. Потому он не спал почти всю ночь, наблюдал за ними через окно, как за звёздами, что рассыпались с неба. Считает, что они зажглись не просто так — они освещали Астре путь на небеса.
Среди огней он не разглядел ни лодку, ни тех, кто в ней находился.
Какое облегчение.
Эрнест донёс заплаканного Феликса до утёса. Бедняжка не успокоился даже дома, красное личико опухло от слёз. Тогда Эрнест уложил Феликса в постель в его уютной комнатёнке, и тот быстро погрузился в сон под теплом одеяла.
Воспользовавшись моментом, Эрнест осмотрел стол, усыпанный исписанными листками, тетрадями и детскими рисунками. Феликс рисовал так же плохо, как и играл на пианино, но вот писательство шло успешно. Эрнест выудил одну из тетрадок и вчитался в наивный, но не лишённый смысла текст.
Такое несправедливое недоразумение. Дочь оказалась лишённая талантов напрочь, а сын растёт настоящим творческим гением.
Жаль, что он подвергнулся такому удару. Останься же Астра жива, было бы хуже. Не то бы и Феликса ранила, кто знает.
Эрнест больше ничего не знал.
Стерев сбежавшую слезу, он вернул тетрадь на место и покинул комнату.
***
Весь этот мрачный день, словно дно озера перевернулось в небо, Илона не выходила из дома.
Весь этот день она распиливала себе душу по струнам никельхарпы и запивала боль припасённым вином. Полено за поленом летело в топку — даже она, полутень, привыкшая к холоду тела, продрогла до самых костей от погоды и горя. Воздух быстро отрезвлял, она пила ещё. Бутылка за бутылкой билась об пустой угол гостиной, пока Илона, завернувшись в плед, жалась с ногами в кресле.
Как же так вышло… Как Эрнест допустил такое!
Не хотелось спрашивать. Не сегодня. А кого ещё спрашивать? Душа Астры осталась в мире Хопеаярви. Озеро не отпустит её просто так.
Ещё одна бутылка в полёте разбилась об пол. Горький цветочно-ягодный вкус переливался на языке. Алкоголь окатил волной тепла, и Илона, пока оно не затухло, потянулась за никельхарпой под столиком, на котором в ряд стояло целых четыре литра вина.
Стук в дверь.
«Кого это демоны ко мне занесли. Нет меня дома, приходите завтра», — Илона ухватилась за гриф и потянула инструмент к себе.
Стук в дверь.
— Оставьте меня в покое! Я пока не скоро сдохну, приму вас завтра! — бросила в потолок Илона и задёргала струны на спасительной никельхарпе, медленно отдаваясь пьяному забвению.
Стук в дверь. И ещё один.
— Да пошли вы все! — она оставила инструмент на полу и протянула озябшие ноги к печи. — Дверь не заперта. А коли вы призраки, так вы и без двери зайдёте. Что! Ну заходите, раз не терпится!