Здешние призраки, творцы, подобные ему самому, помогать не спешили — ищи свой выход сам. Изредка они участвовали и в настроении Эрнеста создать что-то новое и славное посреди старых фантазий. Пробиваться через грань никому здесь, кроме него, было невыгодно. Сплошные незнакомцы, с которыми он так и не сблизился.
Разве творение вне рамок и земной логики не было мечтой Эрнеста? Было, да. В одиночестве и неугомонной тревоге? Ни в коем случае.
Но страшным был не сам факт одинокого заточения, на которое обрекла его Илона...
Проклятие никуда не делось.
Оно требовало пищи, оно требовало тьму, что неизменно кружила в душе, копило её больше и больше, а в моменты приступов выбрасывало её наружу клубами дыма из трубы. И ни одного источника света, выдуманного ранее Эрнестом или кем иным, не хватало на то, чтобы потушить пыл зла, поработившего рассудок.
Тьма, выпущенная приступами, запретной зоной скапливалась в долинах между небом и водой, как токсичный газ — здесь отныне нельзя было творить. Чёрные жилы сетями и молниями прорезали воздух, уходя под лёд и в обрушившиеся комьями тучи. Золотые ключи гасли свечами, когда и до них доходил губительный смог.
Они ещё встретятся, он всё выскажет Илоне, что думает. Впрочем, в глубине сознания, Эрнест боялся признаться, что согласен с ней. Она поступила ровно так же, как он поступил с Астрой.
Его тьма сильнее света.
Однако… посреди темноты, что множилась изо дня в день, теплился далёкий знакомый свет. Нет, это не один из местных огоньков. Он не принадлежал Хопеаярви и лежал за его пределами, незримый глазу, зримый лишь душе.
Воспоминания. Не его. Картинки слишком яркие и наивные, слишком тёплые для сей ледяной обители.
Где-то снаружи тоскует маленький Феликс.
И где-то снаружи юлит и Астра, в которой тоже предостаточно тьмы, поганящей реальность.
Только попробуй разрушить жизнь Феликсу, только посмей…
Я буду пытаться, думал Эрнест, я выберусь отсюда и увижусь с ним. Я прорвусь — даже, если это значит, что я разрушу этот мир, но я прорвусь. Мы пересилим проклятие.
Мы будем сильными.
***
[Весна 1998 года]
Погасли огни на озере. Утратив прежние краски под корой льдов, оно не приносило более радости и успокоения. Дом на утёсе умер, выделяясь на его вершине памятником разбитых сердец.
Юлия вышла из машины и неспешно направилась к нему. Она не приезжала сюда с того самого лета девяносто четвёртого. Феликс часто спрашивал, почему они больше не ездят каждое лето на озеро. Она отвечала: их дома не осталось. И она практически была права.
Сегодня она здесь, дабы подкрепить свои оправдания.
На первый взгляд, снаружи дом стоял абсолютно неизменный, но внутри опустошённый. И его опустошённость странным образом сказывалась на идущем от него настроении — вернее, на его отсутствии. Никому не нужная двухэтажная коробка, покинутая сломанными куклами.
Внезапно Юлия вспомнила Илону — она как никто другой постоянно твердила, что Серебряное озеро оттого и «живое», что населено человеческими существами. Проклятая шведская ведьма. Если она ещё живёт на том конце деревни, то, небось, приходит сюда. Юлия догадывалась, что между ней и Эрнестом что-то было. Теперь уж всё равно. Они оба её предали. И понесли за то наказание.
А Юлия, меж тем, наказана за трусливое бездействие.
Дом встречал её парящей пылью, как в воде медленно плававшей по прихожей, веранде и остальным комнатам. Кто знает, овладели ли домом невидимые духи Хопеаярви, но эта пыль казалась Юлии единственной и последней хозяйкой этого места, когда-то живого и счастливого благодаря музыке, песням, детскому смеху. Всей семьёй они прятали страхи и болезни внутри себя, заглушая иллюзиями и творчеством.
Феликс пока ни на что не жаловался, хотя ему исполнилось тринадцать — роковой возраст, когда приходит тьма. Лишь после смерти Астры было странное: он весь год говорил, что видел её во снах и посреди толпы, даже разговаривал с ней, когда никого не было рядом. А потом перестал. Она исчезла, ни разу не придя во снах к родной матери.
Ему не нужно сюда возвращаться, не то эта бездна заберёт и его, как забрала его сестру и отца. Слава Богу, что из-за такого потрясения он совершенно забыл, как погибал Эрнест…
Любовь и ненависть схлестнулись в истерзанном сердце, когда Юлия прошла на веранду. Тусклые занавески, разбитые барабаны у окна, поседевшее пианино, исполосаное чьими-то пальцами. Точно дело рук призраков. Или Илоны. А в углу за диваном брошены на произвол две гитары, электро— и акустическая.
Юлия дёрнула за струны последней. Зашуршало дерево, заскрипело — от волшебной волны дом ожил на короткое мгновение. И пульс потух за считанные секунды.