Сжав губы, дабы не стонать от вездесущих синяков и порезов, я выудил из пальто ручку и принялся выдавливать слова на те же самые несчастные бинты. Я ожидал, что мне станет только хуже. Оказалось, наоборот. Пусть Астра и молчала, но ей будто тоже стало легче от пущенной в чернила магии.
И тогда... яркое тепло ослепило меня, разогнав озноб.
— Там, если что, вполне годная кровать! — сообщил Женя, выходя ко мне, и ахнул, заметив огонь. — Как? Это... Феликс? Это ты наделал? Поберёг бы силы, а ты колдуешь!
Я залился глухим смехом, перевернувшись на спину, и выпустил ручку на пол.
— Не смог устоять. Это моя реальность. Хотя бы что-то, но должно быть по-моему...
[Тина]
Затишье перед бурей, как говорится. Грустное счастье покоя. Совсем скоро мы его лишимся.
Так и сидим втроём на диване напротив буржуйки. Напоминает мне, как днями ранее я сидела так с Даней и Агатой. Ури жмётся к Феликсу, как и я к нему, так как он посередине. Мне, в отличие от него, не холодно. Просто не хочется больше быть одной. Вижу, что они оба хотят спать, но боятся, не рискуют. Подбадриваем себя разговорами по душам. Мы всё рассказали друг другу — Феликс нам, а я и Уриэль ему. Нам всё теперь известно о последних инцидентах.
Не раз говорю им, я легко бодрствую днями напролёт, я прослежу, если призраки или Эрнест вернутся. Уриэль упирается из принципа, а Феликс утверждает:
— Я бы с радостью. Но нет, дотерплю ближе к рассвету. В это время обычно никогда ничего не снится. Не хочу ничего видеть.
Правый бок побаливает от пистолета, который постоянно бился о него во время всей этой беготни, а лицо слегка шпарит от памяти о пропавших порезах. Скоро пройдёт, не привыкать. Но я достаю пистолет на свет и разглядываю блики на его краях. На дуле посреди кучи царапин выгравированы три руны для точной стрельбы.
— Ты так и носишь его с собой? — удивляется Феликс, потирая запястья в грязных бинтах. Мы так и не нашли им замену, только смочили припасённым в его багажнике спиртом. Как же он орал... Кошмар.
Я пальцем кручу пистолет на скобе. Он хоть изначально и травматический. Но я научила его убивать.
— Так и ношу. С той самой поры.
— Откуда же у двадцати однолетней девушки такое оружие? — спрашивает он с ухмылкой.
— Оно у меня и с восемнадцати было, — кладу я пистолет на колени. — Сначала пневматический, потом настоящий. Мои родители всегда знали, что я боевая девчонка, и умение стрелять пойдёт мне на пользу. Только настало моё совершеннолетие, когда мой папа объявил на дне рождения — теперь ты ответственный человек, теперь тебе можно. Вот он и подарил мне пистолет и обучил стрельбе. Ни о чём не жалею.
Свет от буржуйки осветил руны на дуле и как бы намекнул: раньше тут были иные, неправильные, нерабочие.
— Впрочем... Нет, временами жалею. Всегда о чём-то жалею.
На мне достаточно чужой крови и украденной вины.
Я поднимаю пистолет так, чтобы его широкая тень покрыла стену позади нас. Получается, будто чёрный пистолет растёт из массивного деревянного ящика.
Поражаюсь выдержке Феликса. Он несколько раз перскакивал сквозь пространство. Плюс Астра его рукою застрелила Илону. Эрнест, его родной отец, забрал его жену. И всё это за двадцать четыре часа.
Уж Уриэль-то с ним знаком гораздо больше, но мне кажется, что Феликс не всегда был таким стойким. Лишь сейчас. Лишь с нами.
— Это мне напоминает картины деда, — вдруг замечает он, рассматривая отброшенную тень.
Уриэль зашевелился на другом конце дивана, чтобы тоже взглянуть на стену за спиной.
— Минуточку, — восклицает он, облокотившись на спинку. — Так у вас прям все в семье такие творцы?
— Да, все, — меланхолично отвечает Феликс. — У нас вся семья построена на творчестве. Отец был музыкантом, дед был художником, как и ты, Женя. У отца был так же младший брат, он тоже играл. Так повелось у нас издревле. И никто уже не спрашивал, почему, откуда такая семейная традиция... — он тяжко вздыхает. — Но мы обязательно должны творить. Пусть даже не по профессии, для себя, но должны.
— Странно. Ты мне рассказывал об отце, но, скажем, о дедушке ты мне ни разу не говорил.
— Не удивительно. Я его и не знал совсем. Это мама мне сказала однажды, что... Он не очень хорошо ушёл. Он просто сгорел. Рисовал он неустанно и много. А потом у него не осталось сил и вдохновения и... В итоге он покончил с собой. Не сумел принять, что его источник иссяк. Ужасно. Ему едва перевалило за сорок. Меня ещё на свете не было.
Как ужасно. Это и впрямь как семейное проклятие.
— А мой дядя погиб ещё в юности, даже университет не успел закончить, так что и его я не знал лично. Его, как я помню, застрелили?.. Таково наше бремя. Трагических смертей немало на нашем веку.