Печальное зрелище. Стены испорчены копотью, под ногами хрустели обломки древесины и стеклянные осколки. Никаких предметов, украшений, мебели, ковров и занавесок между арочными проходами меж комнат. Опустошённый, холодный дом, который покинуло тепло скромного покоя и домашнего очага. Его лишили жизни, как лишилась жизни и его хозяйка.
Грустно осознавать, что в этом когда-то уютном домишке прошли одни из самых счастливых дней детства. Мой внутренний мальчик упрямо отказывался принимать суровую реальность — но она такова.
Я зашагал в гостиную, которая в купе с высоким потолком смотрелась ещё пустыннее при отсутствии мебели. Одна печь с осыпающимися глиняными стенками. А когда-то это была гостиная Сказочницы, словно сошедшая со страниц северных легенд. Крошки и осколки хрустели с каждым шаркающим шагом. Между ними путались и рваные разноцветные нити, должно быть, от старых браслетов Илоны.
Меж досок среди мусорной пыли в полу проглядывались особенно глубокие впадины. Тайник? Никогда бы не подумал, что в гостиной Илоны есть укромное местечко для секретов.
Любопытство и страх сошлись в дуэли. А страх чего? Того, что там Илона хранит доказательства своей жестокой двуличности?
Ах да. Она же убила моего отца... Да и кто из нас не двуличен.
Я ручкой поддел квадратную крышку тайника и немало поковырялся в щели, прежде чем, наконец, крышка отошла и чуть отскочила. Тогда я смог её отодвинуть и, убрав моё универсальное оружие, сунуть руку в темноту. Тайник оказался не совсем таким, как я ожидал, длиной и шириной с саму крышку, а глубиной, наверное, с мою руку, поскольку, когда я дотронулся до содержимого, уровень пола пересёк мой локоть.
Похоже на закрученную банку. И на весьма крупную и подозрительно тяжёлую. Попытка вытянуть её за один раз провалилась, и мне пришлось схватиться за неё обеими руками.
Выудив банку наружу, я поставил её на пол — и шарахнулся от неё как можно дальше, повалившись на спину.
Это не видение, мне не привиделось, это в самом деле так!.. Лучше бы привиделось.
В огромной банке, доверху наполненной болотистой жидкостью, хранилась голова отца.
Усевшись, я ухватился за рот и за живот сразу, сдерживая рвущиеся позывы — не то рвоты, не то подгибающей всё живое пустоты. Не смотреть бы, не видеть этой банки, но бескомпромиссное любопытство всегда управляло мною, не считаясь с здравомыслием. Кошмары всегда принадлежали мне, а я принадлежал им.
Мутная вода обволакивала его голову, косая чёлка полностью прилипла к правой половине лица. Его волосы, такие же длинные, как у меня, извивались от инерции как змеи Медузы Горгоны. А от вида шеи, грубо порезанной, подгнившей, мне самому стало не по себе, и я туже затянул шарф, душа воображаемую рану.
Я заставил себя впериться в доски, дожидаясь, когда полегчает. Кашель вновь содрал мне горло. Безнадёжно.
— Она так и не отдала моё тело маме. Она сожгла его и развеяла над Хопеаярви, а голову оставила в качестве трофея.
Собственной персоной, заставляя одним присутствием вспарить над полом пыль, ко мне вышел отец и обошёл со спины, остановившись возле банки.
— Мама долго выбирала между тем, любит она меня или ненавидит. Но так и не решилась выступить против Илоны. В итоге она убедила всех, что я пропал без вести в лесах. Ушёл и не вернулся. Легко. И просто.
Я прятал глаза, противясь поднять их. Пыль всколыхнулась как намагниченная, и я обнаружил, что призрак отца расположился прямо передо мной, встав на одно колено. Он взял меня за подбородок и притянул к себе. Астра упорно молчала, прячась на дне разума, подальше от убийцы.
— Мне очень, очень жаль, что столько близких тебе людей, включая меня, предали твоё доверие. Иногда это единственное, что может спасти нас от более худшей участи... Не получилось. И не вернуть мне твоей любви.
Он отвёл скосившуюся чёлку, что заслоняла правый глаз. Я не сдержался от улыбки, узнав присущую ему привычку, хоть и тянуло заплакать. Не таким болезненным, истощённым, отдалённым я хотел его помнить. На нём висело то же рваное пальто, придуманное мною для Тальквиста. Шрамы таяния завились на полупрозрачной коже. Аура то уходила, то проявлялась, тревожно мигая.
— Я, правда, не смогу любить тебя, как прежде... — признал я вполголоса.
— И не нужно. Меньше всего я желал, чтобы ты платил за мои ошибки.
За Астру не отвечу, но как же мне хотелось поверить, что со мной говорит мой прежний отец, не поражённый родовой тьмой, в здравом рассудке и памяти. Отец обратно развернул моё лицо, стоило мне забыться.
— И меньше всего я хотел убивать Алину. Знаю, она стала последней каплей для нас обоих. Смотри на меня! — встряхнул он меня, когда я вновь отвёл глаза. — Поверь мне, Феликс. Будь моя воля, и не произошло бы сей межвременной неразберихи. Но одной воли мало. Мой писательский шантаж был путём освободить тебя от влияния Астры. Мама бы тебе тоже помешала раскрыться, узнай ты всё с самого начала. А в итоге моя затея и усугубила глобальную беду.