— Теперь ты видишь? Мы должны были пройти через это.
Моя голова упиралась в его плечо, как и его голова в моё. Я слышал его дыхание, фальшивое, мёртвое. Его холод, крепнувший с каждым прикосновением слабого ветра, был частью этого места, написанного нашей общей фантазией.
— Зря ты боялся. Грань разбилась из-за меня, потому что я мёртв. С тобой бы это не повторилось. Потому что ты живой.
Должно быть, так и есть, подумал я. Я был почти уверен, что он слышал мои мысли, пока я упорно всматривался в тусклое небо, лишь бы не глядеть на него самого.
Я не спорю, я виноват перед многими, и во многом потому, что позволил себе быть марионеткой, вольно или невольно, не стараясь перерезать нити, когда в моей крови — быть самим кукловодом. До сего момента я и не задумывался, когда я, наконец, стал истинным собой...
— И это нормально. Писатели всегда живут чужими жизнями. Ты показал это более чем наглядно, — отец повернулся ко мне лицом. — Более ты ни от кого не зависишь.
Я тщательно избегал его взглядом. Но после этих слов я сдался.
В конечном счёте...
— Мы все зависим от других. Особенно те, что творят. Я не перестану оглядываться. Астра ушла, но есть Алина. Есть Женя и Тина. Я буду считаться с ними, в отличие от тебя.
— В тебе заговорила кровь мамы, — с лёгким разочарованием сказал отец. — Знаешь, я тебе завидую. У тебя самые настоящие друзья. У тебя самая настоящая любовь. Дьявольское везение, я бы сказал, — вдруг усмехнулся он.
— Скорее, божественное, — поправил я.
— Тебе решать. Мы все — это боги на Земле. Я рад, что ты согласен хоть с этим.
Это наша последняя встреча. Не думаю, что после этого я увижу его вновь. Что-то мне подсказывало: дальше мы пойдём разными путями.
— И что ты будешь делать теперь? — спросил я. А сам давно подозревал, что будет.
— Полагаю, это решать не мне. Но я не жалею. Я тоже всё давно решил, — он улыбнулся, как в моих самых светлых воспоминаниях о нём.
Его рука дотянулась до моей. В воздухе заиграла его музыка, разливаясь эхом по ветру. Задрожав незаметно, она усиливалась, высекая узнаваемые аккорды. Растёртые в шуме струны гипнотизировали полузабытой мелодией, одной из тех, что сочинил отец.
Невозможно смириться. Я по-прежнему любил его.
И я взял его за руку:
— Покойся с миром, папа...
Его призрачный холод растаял вместе с улыбкой, и на моих глазах навернулись слёзы. Я закрыл их, и мелодия погасла вместе с его голосом:
— Я горжусь тобой.
***
Они встретили её, полные удивления, жестикулируя в суете и страхе. Не стоит пока говорить, что она «нарисовала» портал ручкой, обведя ею дверной проём. То стихотворение, написанное ею в день смерти, работало и по сей день. Куда быстрее, чем по-человечески пересекать границу.
Микко и Петри завели её в гостиную, ту самую, которую они оборудовали под минималистический концертный зал.
— Мы не знаем, что делать, Алина! В каком виде мы его нашли, в таком он и сейчас.
— Чем его мы не пытались разбудить, а он всё бредит и бредит.
Сперва она не узнала его. Свет был приглушён, горел лишь потолочный софит, бросавший пятно на сцену.
Феликс лежал на диване в рваной одежде, с отросшими волосами и небольшой бородой, поджав колени беззащитным ребёнком. Руки бессознательно дёргались, стиснутые в кулаки. Он прятал лицо в ямочках локтей и сбивчиво дышал, словно на морозе.
Алина поднесла к нему ладонь, боясь прикоснуться — и одёрнула себя.
Перед диваном на полу лежала его сумка, набитая бумагами. Они просились на свет, взывали к возможному читателю, возьми нас, прочти. Алина принялась вынимать страницы, одну за одной. Их было много...
Слишком много.
Слишком!
— Ребята, помогите мне, их надо разобрать!
Микко и Петри бросились к ней на колени, встав с ней в один ряд. Сортировка страниц заняла несколько минут. Алина пыталась разгадать, что написал Феликс, что он натворил, раз вернулся в таком виде. Он же знал, на что шёл, так?.. Конечно, знал.
Одна стопка — её собственные стихи. Вторая — его сценарий жизни. И, наконец, третья — полный черновик «Убивая мёртвое».
— Убивая мёртвое... — прошептала Алина.
Он убил в себе Эстер.
Алина без промедления схватила Феликса за руку. Он не проснётся, если не почувствует, что он не один. Он никогда не будет один!
Ему всегда нужен был проводник. Он не вернется, если не поймет, что он справился, что он писал не зря.
— Феликс!.. — вырвалось с её губ. — Я здесь. Мы живые.
Пальцы его дёрнулись. Он услышал! Она ахнула, переглянувшись с ликующими друзьями. Холод его кожи отступил, теплея от её ладони.
Она заменит ему Эстер.