Это моя собственная битва.
В такие моменты я не слежу за временем, я растворяюсь в нём, как мелочный день в вихре многовековой истории. Сколько ещё я мог корчиться на полу, пока приступ не кончится, пока жестокие видения не рассеются в прах, никому не известно.
Лишь одно меня радовало, согревая сердце: Алина ни разу не заставала меня таким. Застав меня зажавшегося в каком-нибудь углу, беззащитного, испуганного как маленький мальчик, она бы обязательно подняла тревогу.
Как она ещё любит меня…
Лицо Алины озарило меня, и я стал прозревать. Её светлый образ посреди крови и безобразных трупов пробил путь в реальность, и я, наконец, поднялся, начиная различать знакомые очертания.
Она может прийти в любую секунду. Ей не нужно видеть меня таким!
Надо спрятаться. Надо вовсе сделать вид, что меня тут нет. Я домой не приходил. Она не должна найти меня!
Словно убийца, прячущийся от полиции на месте преступления, я на полусогнутых прокрался в коридор, и интуиция подсказала мне, что, как и минутами ранее, я был один. Чёрная вуаль перед глазами так и висела, иногда пропуская через себя формы моих ориентиров, благодаря которым я хоть как-то понимал, куда иду.
Словно убийца под действием смешанных чувств, заметающий за собой следы…
Ах, чёрт! Умудрился удариться о косяк. Новая боль волной окатила меня, едва не утянув в забытьё. Господи, хватит! Когда же… когда это кончится!
Блондинка в траурной шали. Та колдунья с места преступления. Илона. Откуда я знаю её имя? Кто-то называл её при мне? Я словно встречал её раньше. Улавливаю звуки струнной музыки, стремительной, жёсткой... Блондинка в длинной чёрной шали... Причём здесь тот инструмент?
Как я только сумел одеться и выскочить из квартиры, ума не приложу. Я пересёк коридор, вывалился в вестибюль, где зашатался у лифтов, прошёл мимо них и еле добрался до лестничной площадки, где почти никто никогда не ходит… Запер ли я дверь? Да, кажется, запер — все действия на автомате, память и не удосужилась запомнить такую ерунду. Единственное, что её беспокоило, это рваные картины из глубин проклятых фантазий.
О, да, это моя заслуга. Ужас трагедий, вдохновляющий на радость. Гибель одних, подталкивающая других к жизни. Я убивал много, изощрённо, красиво. Мои книжные убийства завораживали меня самого, Создателя маленького вымышленного мирка, сокрытого в реальности большого мира, бескрайнего, как собственное воображение.
Так где же эта грань? Где кончается мой мир и начинается чужой?
Я был как пьяный — тело тряслось, я не знал, куда деть себя, меня мотало от стены к стене, так болела голова. Сторонние мысли помогали заглушать боль, от которой я скалился, но она противилась, надёжно впившись в и без того расшатанный разум. Зажавшись в грязном углу, подобрав под себя ноги, я поднял голову и уставился в потолок, на котором как на киноэкране замелькали урывками вероятные кадры моего грядущего романа. Они не собирались уходить. Я обязан их просмотреть. Даже, если забуду половину из них, хоть часть, но я запомню. И это будет в книге. Оно обязательно будет в книге…
Эта боль преследовала меня всегда, вот как сейчас. Однажды я настолько привык к мучениям из воображения, что лишь в последний момент замечаю, что боль достигла пика, когда терпеть её невозможно.
Я чувствовал, что ещё о многом пожалею. Сейчас же я жалел лишь о том, что, на самом деле, я и представления не имел, что делать с моей тайной силой.
Что бы то ни было, роман должен быть завершён. И завершить его должен я. Только я, как истинный автор.
Свыкнувшись с представленной участью, я закрыл глаза, и реальность уплыла от моего маяка…
Но, может быть, мой ложный маяк ещё подарит настоящий свет посреди тьмы, что я сам и создаю…
— …Я очень ценю тебя как писателя, Феликс, но как человек ты просто невыносим!
Я посмеялся над выпадом Латунина, обернув возле него полукруг, и забрал из его рук распечатанные черновики «Зимы».
— Читатели ничего не выудят из этого бреда, его ещё перечитывать и переписывать!
— Игорь, я похож на автора, который гонится за читателями?
— Уж кто, а ты не гонишься. Но предупреждаю, если в прошлых книгах ты ещё держался в жанровых рамках, то на сей раз ты очень глубоко уходишь в неформат. Тебя просто не примут ни в одном издательстве!
— Но ты же примешь? — улыбнулся я.
— Феликс, не… не делай такое лицо. Ты словно Андерс Тальквист!
— Не бойся, я же не убью тебя. Что? Или считаешь, что убью?
— Скорее, это я убью тебя, если ты ничего не исправишь. Это же читать невозможно!
— О, нет, ещё как возможно. Поверь мне, ты сам ставишь барьер между собой как читателем и историей. Доверься мне. Она откроется тебе. Просто дождись финала...