Хотя бы ради себя. Но и ради Хопеаярви. И, конечно, ради него.
— Илона, — протяжно позвал мужской голос.
Она не обернулась. И не узнавая его, она догадывалась, кому он принадлежал. Илона гордо вскинула голову и съязвила:
— Да, это я. Что, не ожидал? Что я узнаю, что ты вылез из этой дыры... Эрнест.
Так и есть. Ни лицо, ни голос этого человека с бородой не были ей знакомы. Но призрачная аура, что просвечивалась из-под мешковатой куртки, с головой выдавала пришельца из воронки. Он стоял на подножии уступа, скрестив ноги, словно притворяясь стрункой, какой он был однажды. В чужой куртке, в чужой шапке. В чужом теле.
— А ты не изменилась, — заговорил он с фальшивой любезностью. — И не состарилась вовсе. Уж и не думал, что когда-то встречу тебя вновь.
— Поздравляю, — сказала она ядовито. — Лучше б мы с тобой и не виделись.
— Что верно, то верно. Я надеялся, что ты забудешь меня.
Меж её дрогнувшими пальцами сверкнула искра.
— Тогда я обрадую тебя. Я пыталась забыть. Я скиталась по всему северу, дабы затмить тебя в памяти! А затем решила — я обязана тебя помнить. Такое грешно забывать.
Ни одна мускула не дрогнула на лице «Эрнеста».
— Чтоб тебя пожрали демоны! Мерзавец! — она спустилась к нему, на ходу зажигая руническое пламя. — Тебе мало? Да чтоб ты сгорел!..
Илона взмахнула над ним пылающим кулаком, готовая обрушить на него весь гнев, пожиравший её изнутри. Эрнест увернулся и грубо вытолкнул её ниже по склону, к границе леса. Её свет потух. Она повалилась на землю, усыпанную камнями и шишками, расцарапав себе лицо и ладони до самой крови. Брошенным зверем Илона зарычала от обиды и ненависти к одному единственному человеку, снова и снова разбивающему ей жизнь.
И этот человек сейчас зажался на левом краю уступа, поджав колени и спрятав ладони подмышками, преисполненный страхом перед тем, на что она способна.
— А ты всё ещё боишься меня, — сказала Илона, поднимаясь с земли. — Правильно, бойся. Бойся меня, я высосу из тебя столько энергии, что от тебя ничего не останется.
— Где она? — задрожал голос «Эрнеста», низкий, грудной, почти как собственный. — Просто скажи, где она, и я оставлю вас всех в покое.
— Лжец! Когда это ты оставлял всех в покое! От тебя постоянно одни беды, одни несчастья!
— Илона! — осмелев, Эрнест крепко схватил её за запястья и, подняв руки кверху, прижал к толстому сосновому стволу. — Куда она делась? Ответь, Илона, где она прячется, где её душа?!
— Пусти меня! Пусти! — попытка извертеться, вырваться, ускользнуть от него оказалась тщетной.
— Ты слышишь меня?! — закричал Эрнест, вдавливая её в дерево. — Мне нужна лишь она! Но я слишком долго держался без живой энергии. Ты всерьёз полагаешь, что мне так приятно убивать?
Какой же он идиот, раз до сих пор ничего не понял…
— Да! Да! Полагаю! От тебя всё можно ожидать, — выпалила Илона и ударила его коленом в живот.
На этот раз он увернуться не успел. Торжествуя, она толкнула его подошвой сапога в кучу сломанных веток и твёрдым каблуком придавила грудь к земле, ослабив его пыл. Поверженный Эрнест лежал безропотно и очень спокойно, ухмыляясь ей назло.
Он считал, что ему не грозит ничего, что, овладев чужим телом, он подставляет его хозяина, но отнюдь не себя.
Илона опустилась на колено перед носителем Эрнеста, не убирая ноги с его груди, и нежно провела пальцами по заляпанной грязью щеке. Душа хозяина спала непробудным сном, скованная под действием тёмного дурмана, и до сих пор ничто так и не ослабило его путы. Илона нацарапала ногтем пару рун, которые замерцали на щеке носителя, пустив струи света вглубь тканей и сосудов.
Сверкающая паутина поблёкла под кожей столь же быстро, как засияла. Эрнест улыбнулся и поднял брови, безмолвно ликуя от маленькой победы над лесной ведьмой.
— Как надёжно ты его одурманил. Похвально, — Илона отвела от него руки. — В деревне нашёл такого? Выбор-то здесь невелик. Жаль, что ему уже ничто не поможет.
Её изящные пальцы затанцевали в воздухе, сплетая растущий из-под них свет в рунические узоры. Они искрились, обжигали зрение, вселяли тревогу и непонимание. Голубая дымка повисла над головой Эрнеста, в глазах которого замаячили огни необъятного, настоящего страха.
Что ж, он сам выбрал это тело. Пусть помучается, ибо теперь ему не выйти из него. Пусть сидит там, пока не сдохнет, пока возмездие не покарает его и не отправит в Хельхейм — или иное достойное место.
Но его слова, тихие и жаркие как пламя свечи, разметали колдовские мысли на бесполезную пыль: