— Не-а, ну его, — Тина, сильно сгорбившись, делает очередной глоток. — Куда мне до учёбы, когда под боком происходит невесть что.
— Логично, — поддерживаю я. — И ты поэтому сюда проникла? Ищешь следы подражателя Тальквиста?
— Я ничего не искала, — она отодвигает кружку и прячет кулаки меж коленей. — То есть, ничего конкретного. Но что самое интересное, у Феликса и нет ничего конкретного.
— Это как?
— Ну, понимаешь… когда он пригласил меня вчера, буквально за мгновенья до твоего звонка он признался, что хотел бы призвать душу своего отца. Зачем ему это, я спросить не успела. Надеялась, что хоть фотографии его здесь найду. А у него нет ни одного фотоальбома. Совсем ничего, что связывало бы его с его отцом или детством.
— Его отец... Вот уж, зачем. Похоже, Феликс уже смирился с тем, что он мёртв.
— А он, что, был жив?
Я вдруг вздрагиваю и делаю ещё глоток.
— Да как сказать. Как Феликс мне рассказывал, его папа ушёл из их дачного дома, когда ему было десять, и с тех пор никто его не видел. Искали живым и мёртвым. Так и не объявился. Столько лет прошло, а Феликс не перестаёт переживать его утрату. Странно, почему сейчас он вдруг вспомнил о нём?
— Мне Феликс не казался таким уж чувствительным, — Тина задумчиво водит пальцем по краю кружки.
— Уверяю тебя, ему всегда есть, за кого переживать, пусть он и не любит выставлять это на показ. Эх, даже завидую ему…
— В смысле? — Тина смущается. — Завидуешь тому, что он переживает из-за отца?
— У Феликса хотя бы был отец, которого он любил и любит до сих пор. И на писательство, его вдохновил именно он, по его же словам.
Больно, очень больно это принимать. Грустно говорить такие слова такому изгою, как я.
— Но тебе же тоже есть, кого любить, правда? Будто ты ни о ком не заботишься. Ты только о Феликсе и говоришь. Я видела, как ты был готов пуститься за ним вслед. А родители твои тебя не вдохновляли?
О, нет. Как соль на ранах. Зачем она это сказала, ну зачем.
— Ясно, — говорю я со вздохом. — Мне не стоило и начинать подобный разговор. Не то мы далеко уйдём с ним.
— В смысле! — Тина выпрямляет спину. — Что я такого сказала?
— Ты так говоришь, как будто хорошо знаешь меня, но это не так.
Это далеко не так. Меньше года мы знакомы вне просторов Интернета. И что только она успела обо мне придумать. Слишком многого она хочет сразу.
— Зато я знаю достаточно, чтобы судить, — встаёт она в позу. — Я знаю, что в жизни ты почти ни с кем не общаешься, проводишь основное время дома и почти никуда не ездишь. Точнее, ни к кому. Так и к тебе никто не ходит.
— Никто и не придёт, — я еле сдерживаю себя. — Никому и не нужно. И я никому не нужен.
— А Феликс?
— Вот-вот. Кроме Феликса у меня никого нет.
— Уж прямо совсем никого? — давит она. — Поэтому ты так привязан к нему и его книгам, будто и нет без них ничего?
— Представь себе, поэтому!
Что со мной? Я повысил голос... А она совсем зажимается. Горбится, никнет как цветок. Волосы широкими листьями заслоняют лицо.
Молчание длиною в вечность. Молчание, тишина и истощающая грусть. И думаем мы наверняка одно и то же: что же мы наделали.
— Прости меня... Со мной бывает такое. Если я была груба, прости. Пожалуйста.
Между тем маятника на её шее нет. Лишь слабый след от чокера. Выше выреза футболки, который она нервно теребит.
Ох, Тина, Тина. Она так и вынуждает меня признаться. Кроме Феликса я никому это не говорил. Что ж, она будет первой после него. Признание как извинение.
— Я скажу это только для того, чтобы ты понимала, что я не зол на тебя. А ещё, чтобы бы понимала, что моя история... да и вообще наша общая с Феликсом история гораздо сложнее, чем можно предположить.
Она и впрямь не хотела обижать. Я сам себя накрутил. А терять её из-за глупого недопонимания я не желаю.
— У меня из семьи сейчас не осталось никого. Да и, по большому счёту, не было у меня семьи. Нет, фактически семья была. Но я никогда не понимал, что живу в ней. Понятие семьи было далёким для меня. Я был нежеланным ребёнком, о чём мне всегда давали знать, и это по-настоящему гадко. Родителям было плевать на меня. Рисование во многом стало мне лекарством от всей душевной боли, которую они мне причиняли. А они называли это пустой тратой времени. Поэтому, когда однажды их не стало... Я не жалел. Ни капли. Совсем наоборот. Я почувствовал себя свободным от их цепей. Я и на похороны не пришёл. И я не жалел тогда. Сожаление пришло потом.
Тяжело вспоминать. Тяжело держаться от гнева и обиды.
— Я не свободен. Я одинокий, лишённый всего человек.
И я беру паузу.
А Тина терпеливо слушает меня, не шелохнувшись, не издав ни звука. Напрасно я сомневался в ней. Всё-таки в каждом из нас есть червоточина. Но в ком её меньше, в ком она не так заметна, в этом и есть вопрос.