— А как же твой сын? Тебе на него плевать?
— Это ему на меня наплевать. Ушёл в так называемую «работу», мы с ним почти два года не общаемся. Совсем забыл меня.
— Может, не забыл, — как можно мягче сказала Илона. — Может, он спасает тебя от того самого проклятья? Ты должна была свыкнуться с этим.
Ей пришлось пойти напролом. Как ни крути, упорство в своих идеях — это у них семейное.
— Конечно, ты права. Я и не осуждаю его, — тяжело согласилась Юлия. — Это и есть проклятие. Я всегда боялась, что он станет таким же.
— Раз не осуждаешь, тогда хочешь ли ты, чтобы родной тебе человек слетел с катушек? Или чтобы Эрнест убил и его?
Юлия отчаянно закачала головой, и в глазах заблестели слёзы.
— Тогда пройдём внутрь, моя любезная! Покажем сучёнышу его место.
Грубо протиснувшись между ней и косяком, Илона по-хозяйски шагнула в квартиру Юлии и вихрем прошлась по прихожей. Скромная двухкомнатная квартира с непримечательным интерьером. Нечего рассматривать. Но вот одну отдельную нычку очень кстати было бы найти.
— Его вещи всё ещё при тебе? Всё, что угодно, фото, записи, личное...
— Его ноты, — боязливо сказала Юлия, закрывая дверь. — И ещё кассеты с записями.
— Зачем? — Илона обернулась.
Юлия замялась, сжавшись всем телом.
— Я не нашла в себе силы их выбросить. Да, Эрнест оказался той ещё скотиной, но... но это всё-таки искусство, его музыка.
— Нахер такое искусство, — выругалась Илона. — Ты что, дура? Уничтожить всё надо. Всё уничтожить! Он силён, пока его помнят. А такого, как он, помнить не должны.
И, наконец, она уловила знакомый, тонкий аромат, доносящийся из большой комнаты. Смесь озона и смолы. Его запертая сила. И энергия Хопеаярви.
— Так, доставай его ноты, быстро! Я сожгу их, чтобы переманить его внимание на себя. Чтоб ты снова сдох, как собака. А кассеты я возьму с собой, потом придумаю, как их уничтожить.
Не прошло и минуты, как заветные нотные листы и аудиокассеты оказались во владении Илоны. Убрав кассеты в маленькую нагрудную сумку, она провела пальцами над бумагой, рисуя Воздушные руны. И она вдохнула тот самый аромат, околдовавший её когда-то. Ноты, пропитанные грозой и влажной землёй. Обыкновенные белые листы, но в которых зашифрована магия. Манящая, пленительная музыка, поющая о природе и силе души. Она захватит, стоит только наиграть её, хотя бы перебрать в памяти...
Какая же ты скотина, Эрнест.
Она щёлкнула пальцами, и сложившиеся на весу руны зажгли бирюзовый огонёк, которым она без тени сомнения подожгла листы, поднеся к уголкам. Пока бумага предавалась пламени, Илона, совсем не глядя на Юлию, спросила, не пряча издёвки:
— А рассказать Феликсу всю правду, как погибли его отец и сестра, тебе тоже не хватило смелости?
Молчание. Не хватило! Илона скоро развернулась к ней на одной ноге, пока ноты продолжали тлеть.
— Тогда ты ещё большая дура, чем я предполагала. Я лишь его палач. А убийца — это он!
— У нас не было повода, — сухо сказала Юлия. — Сначала я не хотела разрушать его мировоззрение, а потом... Я думала, ну, Феликс, он уже взрослый человек, сам когда-то спросит, но...
— Ох, горе мне! — Илона всплеснула руками, забыв на миг про горящие листы. — Всё приходится делать самой. А теперь он не только не узнал, что вокруг него творится, но и позабыл свои корни, свою сущность и сущность его родных. И почему это я за вас пекусь так, я даже не тётя ему, я никто!..
— Да! Ты никто, — Юлия резко вцепилась ей в запястье. — Довольно. Ты ворвалась ко мне в дом, сжигаешь мои вещи, угрожаешь мне. Почему я должна тебе верить?
Нотные бумаги вспыхнули в руки Илоны и, выпустив салют полумёртвых икр, сами по себе растворились в хвойном воздухе, рассыпавшись на пол густым, смешанным со смолой пеплом.
И Илона ответила сквозь зубы:
— Поверишь. У тебя нет выбора.
А сама подумала — что это за магия такая? Смола, запах хвои, эти невиданные метаморфозы... Никогда в своей жизни она не сталкивалась ни с чем подобным, а сталкивалась она с разными проявлениями колдовских чудес. Ни за что ей не разгадать силу Темниковых, как она ни старалась.
Где-то рядом, совсем рядом прокатился призрачный гул, вездесущий, отдающий эхом, будто и не было этих стен, будто они на дне колодца — он пришёл. Тот, чья часть только что погибла в руническом огне.
— Слышишь?
— О Боже, — Юлия вцепилась в платье Илоны, гул и ей был доступен. — Нет, нет, я не дура, и я не трусиха. Если будет нужным, я... пусть он только тронет его, я жизнь отдам за него!.. Ты ни на миг не состарилась, — вдруг сказала она слабо. — Как?
На мгновенье Илона зажмурилась, слабо усмехнувшись.