Я заулыбался собственной шутке и пошёл на выход, прогнав назойливое ментальное шипение.
— Алина, нам нужно поговорить, — заговорил Денис, незаметно затухая с каждым моим шагом прочь от столовой. — Считай, что это допрос насчёт убийства. Но ты не бойся, мы просто поболтаем по душам, и нам всем будет польза...
Я надумал вернуться в нашу келью. Остаться там или нет, пока не решил, но планшет стоило забрать при любых обстоятельствах. Поднявшись на второй этаж, я приметил слегка раскрытую дверь в ряду нескольких закрытых по всему коридору. По этажу неизменно бродил сквозняк, и неизвестная дверь, выкрашенная в отличительно белый цвет, покачивалась на идущем из кельи ветру.
На мой окрик никто не отозвался — мне не верилось, что, кроме нас, в таком огромном, солидном форте больше никого нет — и, отважившись, заглянул внутрь.
Ты бы и так заглянула, даже будь она закрыта, правда, Эстер?
В отличие от этажных коридоров с недоступными кельями и голой кладкой, это место особенно выделялось специфичной последовательностью. Стены выбелены, увешаны фотографиями форта, замков и загадочных руин. Широкий шкаф, рама зеркала во весь рост, рабочий стол со скромным стулом, укрывающее кровать покрывало — абсолютно всё было в тускло-светлых тонах, которые обязательно резали бы глаз, будь сейчас яркое солнце, светящее через свободное окно.
Я плотно захлопнул ставни и запер окно, перерубив обильный поток холода, лившийся в келью.
Слева от меня, такое же белое, как и всё остальное, стояло скромное пианино, одним видом просящее, чтобы ему составили компанию. Сверху на нём пестрела рамка с фотографией троих — Дениса, Алексея и весёлой рыжей девушки между ними.
«Должно быть, это та Агата, которая крёстная дочка. Так мы в её келье!»
Я поднял крышку пианино и погладил его холодные клавиши.
Как я скучал. На моей памяти многие в моей семье тоже играли на пианино. Да что там — и мой отец, и сестра играли восхитительно. У нас на даче стоял похожий инструмент, но не белый, разумеется. А вот я играть, увы, не умею. А если бы и умел, то не сыграть мне никогда тех мелодий, которые напевали клавиши под их пальцами. Они утеряны навсегда в забытых узорах памяти.
Соль минор. Клавиша сама прогнулась под весом указательного пальца.
Затем ля. И снова соль минор. А затем ми.
Подожди... Я что-то вспоминаю. Я вспоминаю!..
Как папа вместе с сестрицей сочиняли свою музыку и высвобождали чужую, дружно сидя вдвоём перед пианино.
Как приходила к нам Сказочница с другой стороны берега и тоже извлекала песни из нашего пианино.
Как любая их музыка завораживала меня лучше любых рассказов на ночь.
Куда вы исчезли...
Я вновь наиграл те три ноты, вызвавшие во мне тоску по истлевшему детству. И потекла мелодия, грустная, тягучая, затемняя светлую комнату, как чернила пера, растекающиеся по мокрой бумаге. Следом и вторая рука дотянулась до чёрно-белой полосы, и музыка вырвалась в полную мощь, размывая окружающие краски.
Откуда... Как я играю? Я ведь не умею... Как мне даётся эта мелодия? И кому она принадлежала?
А музыка уверенно заполняла пространство, отражаясь в моей двойственной душе. Знакомый страх проделал в ней новую трещину, но я не боялся. Знакомая тьма рассекла изнутри мой разум, но я держался. Постепенно по телу разливалась слабость, но я играл и дальше, околдованный старыми нотами — или же я сам околдовал себя.
«Прекрати. Не надо. Не заставляй и меня переживать всё это! Себя пожалей! Феликс!»
Собственной волей Эстер оторвала меня от пианино, и я на подкосившихся ногах припал к дальней стене, оглушённый неистовым стуком сердца. Моего или Эстер? Одно на двоих, оно билось в груди, в голове, в горле, в измученных пальцах и трясущихся коленях.
И проявился туннель моих тайных фантазий…
Ещё рано, ещё совсем рано. Я не смею поддаваться. Чернила сгустятся воедино, соберутся в слова. И станут оружием, тем единственным, что победит безумие вселенной. Моей вселенной. Моей души.
А в конце туннеля меня ждёт светлое поле из бумажных цветов, оно мерцает теплом потерянных снов, его цветы трепетно качаются с каждой дрожью в ускользающем теле…
«...слышишь меня?»
Выпрямившись, я вдохнул остатки липкой затхлости, прогнавшей былую морскую свежесть с первым всплеском тьмы. И больше ничего не осталось.
Я не знал, как обозвать то, что произошло. Но что я точно чувствовал — это ещё одна черта, которую я безвозвратно переступил.
«Уходим, Феликс. Нас тут не было, ничего из этого не было. Ты слышишь меня? Скажи, что слышишь».
Не переживай, моя Эстер, я тебя слышу. Идём же. Нас ждёт увлекательное действие. Ты получишь желаемое — как и я.