Тина утвердительно кивает и дальше рыскает по шкафам и полкам. Деловитый Эдгар, между тем, вынюхивает нижние ящики, топорща хвост. И вдруг мяукает, уставившись на нас. Пронзительно, аж муражки.
Я как понял, что он чует.
Я осмеливаюсь и дёргаю за ручку ближайшего к Эдгару ящика. Матерь Божья…
Стопки нотных страниц и куча магнитофонных кассет с подписями из девяностых. Так и не уничтоженная никем тёмная музыка, закодированная во времени.
— Фотоальбом! — бледные руки Тины тянутся к толстой книжице, что лежит в самом углу ящика. — Уриэль, тут фотографии, тут фото!.. Ох ты ж ё-моё.
Мы садимся на полу и вглядываемся в старый снимок, который она обнаружила.
Семья Темниковых на берегу большой воды. Двое родителей и двое детей. Маленький мальчик лет девяти-десяти — это Феликс. Девочка-подросток рядом с ним — его покойная ныне сестра. Но почему лицо их отца яростно расцарапано?
Отдельные фотографии сестры Феликса тоже испорчены. Лицо как выгорело изнутри. Но не все такие.
Листаем дальше. Природа, серый город, едва оправившийся от перемен, детские фотографии — о, я и забыл, каким забавным был тогда Феликс. Да мы все были забавными.
Пока взрослая жизнь не затронула нас ржавой печалью. А нас с Феликсом она затронула слишком рано.
Ещё одна фотография с Юлией и её мужем. И снова лицо его зачирикано. И на всех следующих снимках оно испорчено царапинами или чернилами. Невозможно, чтобы Юлия так возненавидела его за исчезновение.
Или возможно? Мне неизвестны истинные причины его ухода помимо смерти дочери.
Тогда зачем же хранить изображения тех, кого ненавидишь?
Новый разворот. Одинокий мужчина с зачёркнутой головой. Стоит, должно быть, на берегу того же моря или чего-то ещё, осквернённый подписью: «Ты во всём виноват». А дальше…
— Илона! — ахает Тина, и я всматриваюсь в фотографию женщины, сидящей на камне возле хвойного леса.
Сначала я разглядел лишь необычный струнный инструмент, на котором она играет — как называется эта не то скрипка, не то балалайка? И ещё царапины по всему изображению. А теперь смотрю на лицо.
Она подобно тени за спинами Темниковых. Есть ощущение, что она всегда была рядом с Феликсом и его родителями. Но лишь после долгих лет она напомнила о себе. После цитат на стенах. После убийств.
Иначе бы я знал о ней, появись она раньше. Феликс бы не утаил от меня.
— Не доверяю я ей, Тина. Даже больше, чем тому тёмному призраку. Чего она добивается?
Нам так и не ясно, что конкретно произошло с Юлией.
А не Илона ли её...
— Не думаю, что Юлию хотели убить, — говорит Тина, поглаживая Эдгара. — Её хотели именно «убрать». Если бы она умерла, то стала бы призраком и всё равно бы рассказала всё, что могла бы. А сейчас, выходит, она в плену комы и ещё не скоро оттуда выберется.
— Скверно, — цокаю языком. — Очень скверно.
И вот ещё одна вещь, меня смущающая.
Если следовать логике Феликса. Если, как и он, считать, что убийца — не человек, а воплощённая фантазия. Юлия должна была умереть, если убийца действует под копирку, базируясь на книгах. Юлия обязана была умереть. Как все прочие жертвы. Тальквист, или кто он там, нарушил свои же правила, оставив её в живых. И значит это то, что он не совсем Тальквист. И вовсе не бесконтрольная энергия, пожирающая жизни.
Сплошной блеф с пока неясной мне идеей.
Зачем кому-то так издеваться над Феликсом и его талантом!
— Так у тебя есть предположения насчёт «Эрнеста»? — Тина показывает кавычки. — Поделишься?
— Есть кое-какие, но я пока приберегу их, — и продолжаю рассматривать плачевные семейные фото.
— Уверен? В любом хорошем детективе такие люди первые в очереди на смерть. Ты уже попадаешь в список опасных свидетелей, понимаешь?
Она шутит или всерьёз? Поднимаю взгляд. Тёмно-вишнёвые губы растянуты к щекам. А зелёные глаза трепетно блестят затонувшими камнями.
Конечно, понимаю.
— У меня есть секретное оружие, — подыгрываю я.
— Ах, ясно! Грудью встанем за свои идеи, — хихикает Тина.
— Ещё как встанем, — откладываю фотографию и вынимаю из пальто телефон. — Вот что, Тина. Я звоню Феликсу. Но о Юлии ничего не скажу.
— А-а, вот о...
— И ты, пожалуйста, не выдавай нас! Если он захочет что-то от тебя, не говори об этом. Договорились?
— А… об «Эрнесте» говорить? — виновато спрашивает Тина.
— Ах, ты об этом. Да, о нём пока тоже промолчим. При Феликсе зовём его только Тальквистом. Так, как он этого хочет.
Потому что сам Феликс станет первым, кто убьёт меня за мои домыслы. Надеюсь лишь, что фигуративно.
— Тебе виднее, — Тина кивает и произносит с былой уверенностью. — Звони!