Это последняя дата из всех собранных мною кассет. Как и все найденные в квартире экземпляры, эта чуть мерцала на призрачном уровне, прямо как рисунки Уриэля. Неужели сохранились лишь кассеты до 94-ого? Или же это тёмное творчество было прервано смертью Эрнеста? Где был он всё это время, почему сейчас явился?
Найти бы способ расспросить о нём Феликса. Он обязан мне всё прояснить. Он должен знать. Если Уриэль позволит мне спросить.
— Так тебе понравилась моя музыка?
Этот голос, Боже!
Я еле сдерживаю крик и отбрасываю от себя и проигрыватель, и кассеты. Сердце щемит, пока моё тело судорожно ёрзает на месте. Но я поднимаю голову и смотрю.
Я смотрю на его мрачную, тающую душу, полной тягостной тоски. Мне не отвести взора. Он не угрожает, он спокойно стоит у окна, словно пытаясь слиться в занавесках, озаряемых слабым утренним светом.
— Ещё как понравилась. Она поработила меня.
Я осторожно встаю и пользуюсь шансом поближе разглядеть призрака Эрнеста, облачённого в ту же холщовую куртку, омываемую струйками мёртвой энергии. Длинная чёлка прямо в стиле эмо свисает к подбородку, закрывая правую часть лица. Левую бровь испещряет давний порез. «У Тальквиста разве был порез?» А взгляд его — взгляд видимого глаза поражает ясностью сознания, как если бы Эрнест не был тающим.
И он так же высок, как Феликс.
— Стало быть, она зацепила тебя, — спрашивает он, не шевелясь. — Меня обычно критиковали за неё, она не всем подходит.
— Ну что ж, э-э… Сейчас другие времена, такую музыку ещё как и-и уважают, и превозносят, — подходу ближе, притворяясь милой и внемлющей девушкой, которая заикается при виде кумира. — Хотя, даже я как ценитель никогда не слушала подобного, и я восхищена.
— Тебе сколько лет? — вдруг он бросает в меня вопросом. Как пощёчиной.
— А что? Я давно не маленькая, мне двадцать один год.
— Двадцать один год, — задумчиво повторяет Эрнест и чуть отдаляется от окна. — Девяносто шестой год рождения?
Я прикусываю губу. На что это он намекает?
— Не годится. Разница в два года, — неторопливо бормочет Эрнест, как бы забыв обо мне. — Другие времена… Хотя, кто его знает, — нет, не забыл, вот смотрит на меня вновь. — Скажи, пожалуйста. Почему ваш несравненный друг-художник зовёт тебя Эстер?
Он в курсе. Ага, он шпионил за нами! Но когда и где? А уже неважно. Если честно, меня саму порой смущает, почему Уриэль зовёт меня Эстер.
— Наверное, потому что ему кажется, что я на неё похожа? — оправдываюсь я. — Что я такая же мстительная боевая девка и иду напролом?
— Имя «Эстер» очень смутно напоминает имя «Астра». Не находишь?
— Астра? «А кто это? Впервые слышу».
— Стало быть, у тебя не возникает никаких ассоциаций с этим именем, а?
Сначала Илона впаривала мне про глаза Уриэля, теперь Эрнест — про какую-то Астру.
Вдруг он надвигается на меня и одним этим заставляет меня вжаться в угол. Подойдя вплотную, Эрнест прижимает меня глубже, он приближает губы ко лбу, и тягучий шёпот, зачарованный и опасный, шелестит по моим волосам.
— Твоё имя теперь Эстер, так, дорогая? Илона говорила, я не вычислю тебя. Она ошибалась. Ты моя. Ты больше не станешь мешать Феликсу быть тем, кто он есть. Я заберу тебя...
Такая гипнотическая мощь в его голосе. Я просто слушаю его — до самого конца. И не осмелюсь прервать. Как ту музыку с его кассет.
Решил взять меня на слабо, ха! О, нет, я ему не подвластна. Пусть и дальше старается, я не дамся. Он имеет право угрожать мне, а я имею право ответить. И, вскинув голову, я отвечаю:
— Никуда я не пойду.
И мне тотчас прилетает пощёчина. Настоящая. С таким размахом Эрнест мне её отвешивает, что я сгибаюсь в коленях.
— А ты не сдаёшься, дрянная девчонка. Учи тебя, не учи! — кряхтит он со злости и отходит, с досадой размахивая руками. — Тебе мало того, что успело произойти? Тебе мало?
Я молчу, потирая щёку. Выжидаю.
— А ну поднимайся! — Эрнест возвращается ко мне и дёргает за подбородок, так быстро расправив меня в полный рост, что защёлкали позвонки. — Послушай, Эстер. Или Тина, или как ты теперь зовёшь себя. Если Феликс тебе дорог, как и те, кого он любит, оставь его в покое и возвращайся домой.
Я вишу и с трудом веду челюстью. Провоцирует, скотина. А я невольно взываю к моей болезни. Доведёт он меня, и я взбешусь, вот увидит.
— Я не Эстер, или кем ты теперь считаешь меня, — передразниваю я. — Я Кристина Кулакова, двадцать один год, из которых полтора я живу в облике полутени, если слыхал о таких. Если желаешь убить меня — милости прошу, попробуй, но чтобы рядом с Феликсом и Уриэлем я тебя не видела.